— Парис! Парис! — кричали все.
Он поднимался вверх и опускался вниз, размахивая руками, но на меня ни разу не взглянул.
LIII
Поздно вечером я сидела в самой укромной из своих комнат и никого не желала видеть. Я слышала, как пришел Геланор и попросил его принять, но слуга отказал ему. Я слышала, как Эвадна хотела пройти ко мне, но и ее слуга не пустил. Если я одинока внутренне, то пусть буду одинока и внешне.
Наступила холодная зимняя ночь; слова Париса не выходили у меня из головы. На заре Парис с Менелаем сойдутся в поединке. И завтра в это время кто-то из них будет лежать бездыханный. Кто?
Я предчувствовала, что это будет Парис. Менелай сильнее, у него больше опыта. Кроме того, им движут злость и страсть, подогреваемые жаждой мести, а Парис давно утратил свой дух: он умер вместе с Троилом. Фактически Менелай будет сражаться с мертвецом. И завтра в это время Парис вместе с Троилом будет прогуливаться по призрачным лугам среди бледных асфоделей. А я, вдова, буду глядеть на их тени, стоя на берегу глубокого черного Стикса, не в состоянии переправиться через него. Менелая объявят победителем, и я должна буду вернуться к нему как законная жена и мать его ребенка.
За окном темно. Небо черное, как чернила кальмара. До рассвета еще далеко. Еще есть время.
И все-таки рассвет наступил в свой час. Вороны громко закаркали, приветствуя его, их грай звучал как грохот похоронных барабанов. На востоке торжественно всходило солнце. Внизу в долине наметилось какое-то движение. Греки приближались на колесницах, вздымая пыль из-под колес. Из своего окна я видела и слышала, как троянцы готовятся к предстоящему событию. Кто-то сейчас помогает Парису облачиться в доспехи. Это могла быть я, но я понимала, что он отвернется с досадой от меня — от женщины, из-за которой рискует жизнью, не любя ее больше.
Я сгорала от желания попрощаться с ним, но опасалась, что не выдержу, брошусь ему на шею, своими слезами лишу его мужества, и его рука дрогнет во время поединка. Поэтому я решила не выходить из комнаты. Только после того как Парис покинет дворец, я увижу его: далеко внизу, в долине, когда уже ничего не изменишь.
Я переоделась, накинула теплый плащ и поднялась на крышу. Греки выстроились длинной шеренгой, навстречу им маршировал отряд троянцев, чтобы сойтись лицом к лицу в розовом свете зари. Издалека донеслись ликующие крики: это распахнулись Скейские ворота и Приам с Гектором выехали на колеснице, за ними — Парис. На третьей колеснице ехал глашатай с жертвенными дарами — черным и белым ягнятами, мехами с вином. Перед началом поединка полагалось определить условия и заключить договор. Кто победит, тот возьмет и жену, и ее достояние. Войска заключат мир, заклав священные жертвы. Троянцы останутся в Трое, а греки вернутся в Аргос, в Ахею, в прочие свои земли.
Рядом со мной раздался шепот, я обернулась и увидела Эвадну[295]. Как она попала сюда, ведь выйти на крышу можно только через мою комнату?
— Елена, ты звала меня, — тихо сказала она.
Я увидела изгиб стройной шеи, блеск ясных глаз и поняла, что это не Эвадна. Афродита любит дурачить нас, полагая, что люди глупы и слепы.
— Да, звала, — ответила я, притворяясь, будто не узнала ее. — Сегодня я чувствую себя такой же слепой, как ты. Мне бы хотелось в подробностях видеть все, что произойдет в долине, и слышать тоже.
— Поскольку мои глаза отказались служить мне, я научилась видеть другим зрением, — ответила она голосом, который я бы не отличила от голоса Эвадны. — Закрой глаза как можно плотнее, пока не увидишь вращающееся разноцветное колесо, затем снова открой. Сосредоточься на том, что хочешь увидеть, и ты увидишь это.
Я старательно исполнила все указания, по-прежнему не признаваясь, чтобы позабавить богиню, что узнала ее. Когда я снова открыла глаза, у меня было такое ощущение, что я стою внизу, в долине, рядом с мужчинами. Я даже видела, как в холодном недвижном воздухе из лошадиных ноздрей выходят струйки пара.
Приам спустился с колесницы и подошел к Агамемнону. Они стояли чуть в стороне: в утреннем свете их тени были почти одной длины, только тень Агамемнона — вдвое шире. Глашатаи принесли жертвенных ягнят, смешали вино в ярко блестевшей чаше, на руки царям полили воду. Белой шерсти ягненок предназначался для Солнца, черной шерсти ягненок — для Земли. Третьего ягненка принесли греки — для Зевса. Агамемнон срезал волосы с овечьих голов, глашатаи тотчас раздали их полководцам обеих сторон. Затем Агамемнон, воздев руки, стал громко молиться — как ненавидела я этот голос! Он возгласил:
— Зевс всемогущий, на Иде царящий, славнейший, великий! Солнце, ты все с высоты своей видишь и слышишь! Вы, о Земля и Потоки, а также подземные боги! Вы караете мертвых за их вероломные клятвы. Всех вас призываю в свидетели, вы наши верные клятвы блюдите! Если убьет Парис Менелая, пусть он Еленой тогда и ее достояньем владеет. Мы ж на своих кораблях мореходных домой возвратимся. Если ж в бою Менелай одолеет Париса, троянцы должны нам Елену вернуть и богатства, и дань уплатить в размере таком, чтобы память о том в поколеньях грядущих осталась! Если станется так, что погибнет Парис, а Приам и Приамовы дети не пожелают дани хорошей платить, буду еще воевать, добиваясь военной награды.
Как ни странно, Приам согласился. Неужели же он не понимал, что никакой размер дани не удовлетворит Агамемнона и он просто хочет оставить за собой право грабить Трою? А что касается достояния Спарты, которое я увезла с собой, то это и вовсе ложь.
— Не надо, не соглашайся! — крикнула я Приаму, но он меня не услышал.
Агамемнон же взял свой большой меч и перерезал горло ягнятам. Лишенных жизни, трепещущих, он положил их на землю. Из глубокой чаши зачерпнул два кубка вина, один оставил себе, другой протянул Приаму, и они возливали вино богам, существующим вечно. Затем все троянцы и все ахейцы произнесли в один голос:
— Зевс величайший, славнейший, и все вы, бессмертные боги! Кто из нас первый нарушит священные клятвы союза — пусть, как это вино, его мозг по земле разольется, и детей его та же участь постигнет, и жена покорится другому!
Приам с дрожью сказал, что должен вернуться в Трою.
— Я возвращаюсь назад в Илион, открытый быстрым ветрам. Мне тягостно видеть, как мой сын будет вести бой с Менелаем, любимцем Арея[296].
Меня утешает лишь то, что уже назначили боги того, кому смертный конец приготовлен судьбою, и то, чему быть предстоит, в божественных планах уже совершилось.
Прямой, несгибаемый, он повернулся, сел в колесницу и быстро направился к Трое.
И тут я услышала, как оба войска — каждый ахеец и каждый троянец — молились о смерти Париса:
— Зевс, наш отец, ты, на Иде царящий, славнейший, великий! Пусть тот погибнет, кто был виновником бедствий обоих народов. Пусть он убитый сойдет в подземное царство Аида. Мы же мир заключим и священные клятвы исполним.
Может ли быть молитва, более ужасная для ушей отца, матери и жены? И неужели все так простодушны, что верят, будто смерть Париса дарует им мир? Ведь Агамемнон жаждет сокровищ Трои, а не меня!
Приам тем временем достиг цитадели, и ворота захлопнулись, пропустив колесницу.
— Приам вернулся в город, чтобы наблюдать поединок со стены, — сказала Эвадна и улыбнулась прекрасными полными губами. — Думаю, нам следует присоединиться к нему.
Я хотела было возразить, но опомнилась и подчинилась.
На стене, как раз над Скейскими воротами, собралась большая толпа зрителей. Среди них виднелась седая голова Приама, которого окружали члены семейства и старейшины-советники. Подходя, я услышала обрывки их речей. Старый Панфой, который обычно толковал только о различных механизмах, не имевших никакого значения, обратил на меня ненавидящий взгляд покрасневших глаз. Антенор, стоявший рядом, с укором взглянул на меня.
