Берсеневке. Малюты Скуратова приходская… Сколько, пять? Нашего Миколы-Строгого, угол Знаменки… шесть?.. еще Николы на Знаменке, два Николы в Зарядье… – девять?.. Никола Заяицкий, Николы на Болвановке, Николы в Пупышах… – полная дюжина!..
– Ну и память! – похвалил пачпортиста пристав. – За чего-нибудь столько навоздвигли. А это только прибережные Николы, а всю Москву взять!..
– Сорок восемь, с монастырскими-с, не считая домовых!.. – радостно отчеканил польщенный пачпортист. – Мне ли не знать, ежели я имею такого покровителя, как сам я Николай?!. И в жизни моей…
– Вот видите-с?.. – подмигнул письмоводитель. – Сухим из воды выносит… и девицам неимущим мешочки с золотом подкладывает, дабы… не блу… не гуляли… – поправился он.
Возбужденный, Виктор Алексеевич поблагодарил пристава четвертной, письмоводителя красненькой, и пачпортисту сунул зелененькую – «за такую точность». Даринька, когда провожал их письмоводитель, прибавила ему от себя – «за радость». Расстались очень довольные. Письмоводитель, потирая руки и подмигнув, весело сказал:
– Пример воочию-с… сами изволите видеть-с, наш Микола-Строгой и теперь нас не забывает.
И он подбросил на ладони серебряный рубль, добавочный.
Наутро они выехали в Высоко-Княжье.
XL. «Из уст младенцев…»
Случай с Миколой-Строгим оказался для Виктора Алексеевича полным немалого значения. О подобных «явлениях оттуда» ему доводилось не раз читать и слышать. Он хранил выписку из английского астрономического журнала, где была напечатана не имевшая ничего общего с наукой переписка двух астрономов, захватившая его горячим спором, – француза и англичанина – о бытии «того света», Даринькина «там… там». Хранил и записанный отцом рассказ матери об одном вещем сне. Она ночью проснулась с криком: «Митя бритвой зарезался!..» И этот сон подтвердился депешей из-за двух тысяч верст, сообщавшей матери, что ее брат, полковник в Закавказье, прошлою ночью перерезал себе горло бритвой и, умирая, хрипел: «Катя, молись за мою душу…» Эти «странные случаи» Виктор Алексеевич объяснял болезненным состоянием, галлюцинацией, неизвестным еще науке отображением явлений на расстоянии. И вот случай с Миколой-Строгим сильно смутил его, Даринька не могла лгать. Тогдашнее душевное состояние ее было, несомненно, болезненное, до утраты страха перед смертью. Можно ли допустить, что ее спасло чудо? – четыре года тому умерший явился в полицейском облике, кричал на нее, грозился, топал… и, самое поразительное, был похож на Николая-Угодника, точно такого же лика, как на образе часовни, у того же Каменного моста. Конечно, Даринька могла стать жертвой галлюцинации: когда бежала к реке, могла бояться, что ее увидит бутошник; когда-нибудь, быть может, даже и попадался ей на глаза этот старичок, похожий на Николая-Угодника, и эта похожесть отпечаталась в памяти, когда они с теткой – не раз – проходили по Каменному мосту мимо образа и старика бутошника. Но можно ли допустить такую сложную галлюцинацию? Виктора Алексеевича не меньше поразило в этом происшествии и другое: почему нимало не удивились в полицейском управлении? Ни этот, уж наверное без всяких «нервов» и, несомненно, многогрешный пристав, ни прожженный письмоводитель, любитель приношений?.. «Явился с того „света!“» Для них это было совсем заурядное: да, явился! Приказано было исправному служаке явиться — и явился. И от сего, помимо чуда, получилось приятное и для его бывших сослуживцев: «Наш Микола-Строгой и теперь нас не забывает». Виктору Алексеевичу казалось непонятным, почему это чудо принимается этими будничными людьми, для которых оно должно бы выделяться из примелкавшихся служебных мелочей, за обыденное, чему и дивиться нечего. Для них почему-то даже и нет вопроса, есть ли это «там… там»! Как-то оно чуть ли не органически связано с ними, с жизнью… Этот «тот свет» для них просто какой-то «свой»! Миллионы русских людей каким-то инстинктом, что ли, связаны с этим «светом»? Он знал, питал, что миллионы бредут за ним по всей России и на богомольях рвутся к нему слепою верой, хотят очиститься от скверны «сего мира», взывают, воздыхая: «Боже, очисти мя, грешнаго!» – строят церкви, приносят жертвы, принимают трудные обеты, творят подвижничества, жгут себя на кострах «за веру». А он отмахивался с усмешечкой от этого «абсурда». И, в сущности, всегда сознавал в глубине совести, что усмешечкой не отделаться от этого. Можно, конечно, совсем отбросить этот «вопрос», но доводы рассудка тут бессильны, они применимы лишь к измеримому, а тут… неизмеряемое до точности: как ни опровергай, всегда остается нечто тревожащее, саднящее…
Дорогой в Высоко-Княжье в покойном купе I класса он был захвачен такими думами. Теперь он уже не отбрасывал этого «вопроса», не закрывался доводами, не мог. Даринькин «тот мир» становился для него от нее неотделимым. Она была вся в нем, в ее Викторе, – это он твердо знал, – и все ее должно было стать понятным ему, своим. От этого властного чувства полной слиянности с нею он не мог уже отказаться: все больше и больше она связывала его с собою, влекла его. Он думал: «Вот что такое это – „вези возок“. Веди?.. не о тяжести тут, не об искуплении… а о… ведении?..» Она – или рассудок? Он хотел всю ее. Но и рассудок как будто был уже неотрывно с нею. Он теперь искренно признавал, что ее весь мир — этот и тот, нерасторжимо в ней слитые, – величественней и глубже его мира, скованного действительностью.
Она подремывала в кресле. Совсем детская улыбка была у ней. Он коснулся губами уголка рта ее, она открыла глаза и улыбнулась.
– Задремала… Ты задумался, не хотела тебе мешать, и… Ты и сейчас думаешь о чем-то?
– О чем же мне думать, как не о тебе! Сейчас думал… ты вся живешь сердцем, чувствами, порывом. Ты горячая, страстная, при всей твоей целомудренной скромности…
– Почему ты так говоришь?.. – сказала она, смутясь.
– Ты очень жадна до жизни, до всей полноты жизни. Эта жизнь, видимая, тесна тебе, тебе нужна беспредельность, ты рвешься и к земному, и к небу, ко всей вселенной, к изначалу всего… чего искал и я…
– Я не понимаю…
– Не надо понимать. Ты живешь инстинктом, страстностью. Все они… мученики, святые, творцы религий… всегда в боренье, в страстях, в порывах, пока не преодолеют скованности, страстности… и тогда светят светом преисполнения. Мне это понятно – разумом. Восток породил их, всех. И сколько же в тебе этого «востока»!..
– Я знаю свои грехи и молюсь, не кори меня…
– Да я счастлив, что ты такая, безмерная!.. – воскликнул он. – Я слишком мерный, мне, должно быть, мешает «немец» во мне. Я ведь вполовину помесь… я ограничен мерой…
– Я не понимаю… немец?.. Это что значит?..
– А вот. Один умный немец определил свое… один немецкий сочинитель. Представь себе два
