входа рядом… на одном написано «Рай», на другом – «Доклад о Рае». Если бы подошли немцы, ну… кто живет рассудком, все вошли бы во вторую дверь, чинно, не толкаясь. А если бы это была ты… ну, вообще, русские, – так бы и ринулись в первую дверь, где «Рай». А какой он и какие там «правила» – безразлично: «Рай» – и все тут. Понятно тебе?..
– Да. Нужна вера, душа, а не… доводы. Всегда ты говоришь «доводы»…
– Теперь вот и вышучиваю себя, через тебя становлюсь чуть другим…
– Не через меня. Это Его милостию слепые получают зрение.
– Без тебя не получил бы. Твой мир влечет меня, тайной…
– Не знаю… это маленькое, если через меня. Надо, чтобы Господь коснулся души, обновил ее, затеплил в ней свой свет, вечный. Я не умею тебе лучше сказать. Ты вышутил меня… Нет, дай мне сказать, а то я забуду… Ты говоришь – это все от страстей верят в вечную жизнь, чтобы всегда жить, хотят услажденья, рая… и вот потому-то и верят. Я знаю, да… страсти томили и святых, им зато трудней было одолеть искушения. Не смейся надо мной…
– Разве я смеюсь!..
– Ах, нет… сейчас не смейся, чего скажу. Я не от жадности верю в вечную жизнь, а… от вечного света в нас, от Господнего, мы по Его образу-подобию, как Его лучшие создания, как «дети Божии»… – говорила, что самые великие мудрецы… и называла их, и показывала их лики… только я позабыла… все они верили в Господа.
– Д-да… – смутился Виктор Алексеевич, – Сократ… Магомет, Платон… – он называл имена, а Даринька будто вспоминала, повторяя за ним «да, да»…
– Вот видишь… самые мудрые!.. правда?.. Вон ворона летит!.. – показала она в окошко.
Моросил дождик, низко висели тучи. Над мокрыми полями, где еще шла уборка, летали скучные вороны.
– Ворона ничего не знает о вечной жизни, о том мире. Да и этот, земной, маленький совсем у ней… поле, гнездо в лесу, задворки… И вон коровка, жует под дождиком, и у ней только трава… Думаю о тебе… у тебя нет простора, а все «доводы»… – улыбнулась она, – одно тленное, которое рассыплется…
– Ты меня поражаешь, Дарья!.. как тонко ты вышутила… – ворона, корова, доводы… – рассмеялся он.
– И не думала вышучивать, не хотела тебя обидеть, а…
– Ты – как малинка… наливаешься с каждым днем! А когда созреешь… что же тогда?!.
– Погорит на солнышке, потом… – сказала она грустно.
Об этом «разговоре в вагоне» есть и в «дневнике» Виктора Алексеевича, и в «записке к ближним». Дарья Ивановна записала в конце рассказа: «…Из уст младенцев Ты устроил хвалу».
В «дневнике» Виктор Алексеевич писал, что этим разговором в вагоне она раздвинула перед ним такой простор, проявила такой взлет духа, что у него захватывало дыхание. И все это – самыми простейшими словами. Кто научал ее? Откуда черпала она это?.. Она возносила человека из праха на высоту, до Истока, до Безначального, Абсолютного!..
«…Она сразила меня в моем шатком уже неверии… чем? Простым, до шутки, – новым „колумбовым яйцом“!.. Первое „яйцо“… это когда решила „вопрос о петухе“. Сказала, помню: „В бессмертную душу в тебе, в искру Господню в тебе ты не веришь, а веришь тленному, которое завтра будет перстью. И можешь воображать, что этой перстью разрешишь тайну Божию?!. Это же все равно, как это… – она взяла со столика печеное яичко, – …яичко! Ты веришь, что его можно подложить под клушку и выведется из него цыпленок, а?.. Веришь?..“ Не забуду это ее „яичко“. Этим разговором она подняла во мне кипение мыслей, и это кипенье все сильней бурлило во мне, до последнего взрыва – откровения, когда взлетела тяжкая покрышка моего бесплодно кипевшего „котла“. За эти часы в вагоне она открылась мне в такой красоте ума и сердца, в такой гармонии между ними, что можно почувствовать лишь в совершеннейшем произведении искусства. И надо еще было видеть ее глаза: игравшую в них жизнь, свет, который я мог бы назвать – вечный, божественный. И все это – при ее малограмотности! Самым неопровержимым доводом этой вечности была она сама, с ее светом».
XLI. Тлен
Высоко-Княжье они представляли себе величественно-прекрасным, с великолепно-старинным дворцом-домом, как на Басманной, с прудами, парками, цветниками, столетними соснами и кленами, с внушительными въездными воротами, с очень старинной, «боярской», церковью в решетчатых узеньких оконцах, со сводами «корытом», как на Берсеневке палаты Малюты Скуратова. Это была вотчина исторического рода. Даринька мечтала о чем-то необычайном, что вот откроется ей; представляла себе гробницу отца, вспоминая виденное в старинных монастырях, в соборах. На прудах в парке увидят белоснежных лебедей… Все, что связано с ним, должно быть прекрасно-величавым, чистым и радостным. От Виктора Алексеевича она знала, что эта вотчина числится за их родом больше пятисот лет. Там богатейшее собрание редких книг, картины великих мастеров, древние подземелья, полные золотой и серебряной утварью, драгоценным оружием, жалованным царями и добытым в боях с врагами родной земли…
От Владимира-на-Клязьме ехали разбитым трактом до Суздаля. Потом – верст тридцать проселками. Глухие пошли места, «медвежьи». К ночи, в темень и дождь, уставшие, добрались, наконец, до Высоко-Княжьего. Заночевали на постоялом дворе, вонючем, грязном, набитом мухами. На обычный вопрос хозяина, хмурого мужика: «А далече ехать изволите?» – Виктор Алексеевич сказал уклончиво: «Да вот, хотим посмотреть именье… продают, говорили нам?..» – «Навряд… запрещенное оно, детям отписано, становой сказывал намедни… запутано долгами, а продавать нельзя, какой-то для него закон особый… Царь из казны будто долги заплатит, вон какое. Тут сейчас барыня с детьми, а барин на войне, полковник… за деньгами, говорят, поехал, играть в картишки… может, еше и расторгуется. Мужик здесь недавно, делов энтих хорошо не знает, торговлишки никакой, хоть бросай».
– Место недвижимое, ровно погост. Летнюю пору плотничать расходятся, только мухи и веселят… – сердито плюнул мужик.
Наутро – день был опять дождливый – пошли к церкви. Никакой живописной горки, как ждала Даринька, а низина; повыше серела церковь, ящиком, с низкой кровлей, с маленьким крестиком. «Какая церковь-то невидная!..» – грустно сказала Даринька. «Что-то вроде ампир!..» – отозвался хмуро Виктор Алексеевич. Ни ограды, ни берез с гнездами, а пустырь, бузина, крапива. По грязно-гороховым стенам, с язвами отпавшей штукатурки, пятнисто-зелено ползла плесень, из окошка с вывернутой решеткой торчала оставшаяся с зимы труба печурки. И это – Высоко-Княжье! Никакой высоты, ничего «княжьего». Дариньке хотелось плакать. Под рябиной серел домишко. Как раз вышел священник в рваном зипуне и влез в тележку, ехать за снопами в поле. Виктор
