грязную посуду, кухарка подала десерт: чай, вишневое варенье в стеклянных розетках и пышный пирог с кремом.
– Ты новенький, позволь за тобой поухаживать, – сказала она, отрезая для Гирша большой кусок пирога.
Кладя его на тарелку, она чуть прикоснулась обнаженным локтем к плечу Гирша, и от этого прикосновения по его телу прокатилась волна дрожи. Не понимая, что с ним происходит, он оглядел кухарку с головы до ног.
Небольшого роста, она походила на составленные друг на друга шары разных размеров: голова, груди, оттопыренный зад. Длинная черная челка до половины скрывала матовый лоб, карие глаза жадно блестели, черные кудряшки выбивались из-под белой накрахмаленной до синевы косынки. Сочные пунцовые губы улыбались, но Гиршу в этой улыбке почудилось что-то хищное.
– Зовут меня Анастасия Иллиодоровна, – воскликнула кухарка в ответ на его пристальный взгляд. – Можно просто Настя, не обижусь.
Она озорно махнула головой, болтнув огромными серьгами в ушах. Лицо у Насти было простоватым, но необыкновенно живым.
Гирш смутился, перевел взгляд на тарелку и принялся сосредоточенно уплетать пирог. Допив чай и разделавшись с пирогом, он спросил хозяина:
– Макарий Ефимович, можно приступить к работе прямо сейчас?
– А погулять по Москве не хочешь? – удивился хозяин. – Есть на что посмотреть!
– Это я всегда успею, а после такого обеда горы можно своротить.
– Похвально, похвально, – поощрительно улыбнулся Макарий Ефимович. – Тогда ступай с Коськой в зал, он начнет тебе показывать работу.
Закрывая за собой дверь, Гирш услышал, как Макарий Ефимович пробасил дражайшей супруге:
– Ну какой он еврей? Еврей не стал бы с нами за стол садиться и щи со свининой хлебать.
Идя вслед за Коськой в зал, Гирш пробовал отыскать в себе отвращение или дрожь брезгливости. Ничего. Сегодня он первый раз в жизни ел свинину, и этот категорически запрещенный еврейским законом поступок не оказал на него ни малейшего влияния.
* * *
Дом на Тверской принадлежал купцу Даниле Марковичу. Он занимал одну его половину, а вторую рачительно сдавал под лавку. Витрина с колониальными товарами и вывеска гордо красовались посередине фасада. Слева была дверь в половину, где жили Сапроновы, справа вход в парадную, ведущую на половину Марковича.
Первые несколько дней Гирш не выходил из дома: Коська терпеливо и подробно вводил его в курс дела. Честно говоря, работа выглядела совсем незамысловато: кроме нескольких видов кофе и десятка сортов чая, лавка торговала пряностями.
Корицу москвичи брали для булочек и печенья, гвоздику – для маринадов, шафран – для куличей и риса, душистый перец – для мяса, лавровый лист – для супов, соусов и засолки капусты, кориандр – для жареной свинины, овощного рагу, гуляша. Неплохо шли ром и мадера, прованское масло тоже не застаивалось.
Лавка была семейной. Два приказчика распаковывали ящики, сортировали и расставляли товар по местам, а потом отвешивали его покупателям и продавали. Макарий Ефимович занимался заказами и вел кассу, Даша посещала словесно-историческое отделение Бестужевских курсов и после занятий приходила помогать отцу.
Сначала она весело болтала, рассказывая, что учили в тот день. Макарий Ефимович слушал с великим почтением, хоть понимал куда меньше половины. То, что его дочка учится в столь престижном заведении, не только струилось маслом по сердцу, но и наполняло до краев лампаду самолюбия. Как известно, масло выгорает, поэтому на следующий день он снова начинал расспрашивать Дашу о профессуре, лекциях, семинарских занятиях и прочих реалиях университетского быта, о смысле которых не имел малейшего представления.
Зато Гирш слушал во все уши рассказы о логике, психологии, древней и новой философии, истории литературы, про лекции по французскому и немецкому.
Поболтав, Даша начинала переводить надписи на этикетках и сопроводительные письма. Случалось, что вместо заказанного товара присылали другой, сходного вида, и такая замена обязательно сопровождалась письмом. Английский Даша не знала совсем, а большинство писем были как раз на этом языке. Знания Гирша хорошо дополняли ее французский и немецкий, поэтому она часто прибегала к его помощи.
Раз в день в лавку захаживала Прасковья Потаповна. Приказчики боялись ее как огня. Заслышав тяжелые шаги, Коська делал Гиршу жест – смерть наша идет, – и оба с необычайно усердным видом начинали что-нибудь перебирать или чистить.
Прасковья Потаповна, поджимая губы, делала круг по лавке, недовольно разглядывая полки с товарами, и обязательно находила к чему придраться. Ее интересовал только внешний вид, представления о красоте она черпала в симметрии и сходстве цветов. Главной бедой дражайшей супруги была забывчивость. Сегодня она могла повелеть то, что сама же категорически осуждала позавчера.
– Что ж ты, ирод, красную банку рядом с черной поставил?! – грозно вопрошала она Коську.
Гирша Прасковья Потаповна почти не замечала.
– Так это же два сорта кофе, – робко начинал оправдываться приказчик, но его лепет немедленно прерывало указание:
– А ну не ленись, живо переставь красное к красному, а черное к черному.
– Но Прасковья Потаповна, вы же сами второго дня велели кофе поставить рядом с кофе, а чай рядом с чаем.
– Ты мне голову не дури! – возмущалась дражайшая супруга. – Не могла я такого сказать. Ты, остолоп, плохо меня понял. А ну, давай, не ленись.
Коська и Гирш бросались выполнять приказание хозяйки, прекрасно зная, что через пару дней она снова все перетасует.
На продажи эти перемещения влияния не оказывали. Случайные люди в лавку почти не заходили, а постоянные покупатели точно знали, что им надо. Через неделю Гирш полностью освоился, и замечания Коськи стали уже не помогать, а скорее мешать.
Коська оказался довольно туповатым парнем. Любое его действие Гирш мог бы выполнить куда быстрее. Но он намеренно продолжал уважительно выслушивать Коськины замечания и работать вместе с ним в его темпе. Гирш очень старался никоим образом не унизить напарника в глазах хозяина.
Коську Всевышний наделил добрым характером. Этот парень совершенно не умел сердиться, не таил зла, мгновенно прощал обиды и всегда был готов прийти на помощь. Гирш, проводя вместе с Коськой по десять часов в день, очень быстро понял ангельскую природу напарника и проникся к нему самыми дружескими чувствами.
Коська жил сравнительно недалеко, в Шведском тупике, но ужинать предпочитал вместе с семьей Макария Ефимовича, а ночевать в комнатке рядом с кухней. Гирш ужинал вместе с семьей хозяина, возвращался в свою каморку и читал книги на английском, которыми снабжала его Даша. Книги были толстые, про благородных рыцарей и прекрасных дам.
Из дому Гирш начал выходить только через две недели. Небольшими отскоками, словно ныряя, он погружался в Москву и, пока хватало дыхания, блуждал по ее улицам, возвращаясь обратно, чтобы отдышаться
