— Я уже пытался это сделать по пути сюда. Но он простужен и никого не принимает. Во всяком случае, его это мало трогает. Ведь все шишки посыпятся на нас.
— А вы думаете, будет… — Саттон помолчал, прежде чем произнести роковое слово: — …скандал… взрыв возмущения?..
— Нет, вы просто ничего не понимаете! Господи боже, милейший, да эти проклятые картины вызовут в Чарминстере не меньше шуму, чем знаменитый пожар на пивоваренном заводе Бейли. Но я уже решил, какого курса держаться. Меня обманули. И теперь я умываю руки.
С этими словами Реджи величественно вышел из банка.
В обычных условиях любая другая выставка картин наложила бы не больший отпечаток на жизнь этого заштатного городка, чем хлопья снега, упавшие на могильную плиту. За все время существования Чарминстера в нем было всего несколько такого рода выставок, и последняя на памяти его обитателей состоялась перед войной — то были натюрморты, ценою гинея за штуку, принадлежавшие кисти парализованной дочери майора Физерстонхоу; все эти цветы разных видов и размеров, вазы с примулами, анютиными глазками и тому подобным были, конечно первоклассными произведениями искусства, если учесть, что они созданы рукой калеки.
Но нынешняя выставка была совсем иного рода, и картины, экспонируемые на ней, изображали вовсе не цветы. Уже сами события, предшествовавшие ее открытию, равно как и скверная репутация художника, придали полотнам скандально притягательную силу. Короче говоря, они привлекли публику именно тем, что так возмущало всех, и весь Чарминстер отправился глазеть на них, подобно тому как любопытные глазеют на труп в морге. При этом люди познатнее и побогаче — какие бы суждения они ни высказывали в частных беседах — держались с отменным высокомерием, позволяя себе иной раз лишь презрительно фыркнуть, чего, правда, нельзя сказать про вдовствующую владелицу замка Дитчли, лицо которой, когда она садилась в свой «даймлер», хранило самое суровое выражение, лишь подчеркивавшее ее сходство — обстоятельство, особенно ею ценимое, — с покойной королевой Викторией. Люди же попроще — в основном работники обоего пола с окрестных ферм — обладали, к сожалению, недостаточной культурой для понимания этих картин. Одни молча, разинув рот, смотрели на них, а другие — и таких было большинство — громко обменивались скабрезными шуточками, не лишенными грубоватого юмора, и весьма недвусмысленно комментировали отдельные детали композиции, при виде которых женщины помоложе возбужденно взвизгивали. Оставались еще промежуточные слои населения — почтенные, респектабельные, богобоязненные, законопослушные представители буржуазного класса этого соборного города, на чью долю и выпала честь занять должную позицию по отношению к этой неслыханной выставке и со всею серьезностью взвесить то влияние, какое она может оказать на общество.
Поначалу эта прослойка была попросту ошарашена. Панно — по теме и по манере выполнения — никак не отвечали тому, что все ожидали увидеть: такая живопись оскорбляла посредственные умы, бросала вызов всем привычным представлениям, попирала вековые традиции и общепринятые вкусы. И буржуа были скандализированы с первого же взгляда. Затем, присмотревшись к деталям композиции, они постепенно различили такие элементы, которые, по их мнению, бесспорно наносили удар по приличиям, патриотизму, религии и прежде всего — морали.
Наибольшее возмущение вызывало панно, с такою дерзостью выставленное в витрине. Слишком поздно степенные лавочники и рассудительные торговцы запретили своим женам и дочерям смотреть на рыхлое тело, отвисшие груди и крепко сжатые ноги полуобнаженной крестьянки, тщетно пытающейся отбиться от похотливых притязаний обступивших ее солдат.
Сознание нанесенного оскорбления росло, заговорило чувство общественного долга, и печать, всегда стоящая на страже интересов публики, взялась за дело. В этих местах издавалось две газеты: «Каунти газет» и «Чарминстер кроникл». В «Кроникл», выходившей по средам, появилась передовая статья, озаглавленная: «Оскорбление нашего славного города». Три дня спустя «Каунти газет» превзошла своего соперника и напечатала передовицу под заглавием: «Искусство или бесстыдство?»
Наблюдая эту бурю общественного негодования, — он, правда, ее предвидел, но никак не ожидал, что она примет такие размеры, — Тринг испытывал двоякое чувство. С ним печать обошлась милостиво: члены комиссии благодаря вмешательству влиятельных лиц — кого именно Тринг легко мог догадаться, — были изображены как люди честные, но, к сожалению, введенные в заблуждение. И хотя на него лично на падало никакой тени, Тринг почувствовал — по мере того как разрасталась буря, — что должен помочь Клэр, которая ведь тоже оказалась жертвой. В понедельник, на следующий день после появления статьи в «Каунти газет», на дневном заседании Окружного совета пространно обсуждался злободневный вопрос, и одно слово, брошенное Шарпом, привело в смятение контр-адмирала. Весьма озабоченный, он поехал домой, а там, обдумав как следует положение, пока обгладывал косточку отбивной котлеты, решил действовать. В два часа он снял телефонную трубку и попросил соединить его с Броутоновским поместьем.
— Алло, алло! Могу я попросить к телефону миссис Десмонд?
— А кто это говорит?
— Контр-адмирал Реджинальд Тринг.
— Боюсь, что моя жена сейчас занята.
— Ах, это вы, Джофри! Рад слышать ваш голос, милейший. Что же это я не узнал вас? Как поживаете?
— Отлично. Чем могу быть вам полезен?
— Видите ли… я, собственно, хотел сказать два слова Клэр… по поводу этой… м-м… выставки. Но если она занята, может быть, вы поговорите со мной?
Последовала еле уловимая пауза.
— Безусловно.
— В таком случае после того, что мне довелось слышать сегодня, я бы посоветовал вашему кузену поскорее закрыть выставку и, не теряя ни минуты, убраться отсюда вместе со своей проклятой мазней… Я не хочу ничего больше говорить по телефону, но… вы меня поняли…
— По-моему, да.
— Прекрасно. Передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания вашей супруге. Я вполне понимаю, что, когда она просила меня рекомендовать вашего кузена, она и понятия не имела, чем все это может кончиться… бедняжка.
Молчание.
— Ну… Вот, кажется, и все, Джофри. До свидания, желаю здравствовать.
Джофри отошел от телефона, побелев от ярости. Эту неделю и так все шло кувырком, а теперь еще такой сюрприз! Хотя он все время подозревал что-то недоброе, ему и в голову не приходило, что его чувству собственного достоинства может быть нанесен подобный удар. Однако надо соблюдать хладнокровие. Джофри постоял немного в холле, собираясь с мыслями и чувствами, затем, придав лицу непроницаемое выражение, медленно поднялся наверх. Обычно он стучал, прежде чем войти в гостиную жены, но сейчас открыл дверь без стука.
Клэр сидела у окна в своем любимом кресле, держа на коленях раскрытую книгу; под глазами у нее залегли тени, словно она не спала всю ночь.
— Ты занята? — небрежным тоном спросил он.
— Да… впрочем, не очень.
— Что это ты читаешь? — И он быстро взял у нее с колен книгу: она называлась «Пост-импрессионисты». — Хм! Последнее время ты стала проявлять что-то уж очень большой интерес к живописи!
— В самом деле?
— Такое, во всяком случае, создается впечатление. — Он присел на край дивана. — Кстати, когда мы увидим твои новые картины?
— Какие картины?
— Те две, что ты купила в Лондоне.
Она еще больше побледнела, отвела взгляд в сторону, но ничего не ответила.
— Ты уже забыла? Одна называется «Благодеяние», кажется, так? Прелестное название! А другая — «В оливковой роще»?
Понимая, что он издевается над нею, Клэр заставила себя взглянуть на мужа.
— Я их пока еще не взяла.
— Зачем же лишать нас удовольствия любоваться ими? Ведь они, наверно, немало тебе стоили. — Внезапно он перестал глумиться, и в тоне его появились жесткие нотки: — Чего ради ты решила подкармливать этого малого?
— Мне понравились его картины.
