походных плотных халатов.
Плоская крыша покрывала дом бывалого Тимурова соратника Аллахдады, которому Тимур нынче оказывал знатную честь своим гощеваньем. Брат хозяина Худайдада был оставлен править Самаркандом на все время похода, а сам истинный хозяин – Тимур – ютился кое-как в этом глинобитном, ничем не примечательном сером сыром доме. Ни сада при доме, ни цветника. Только конюшни со всех сторон да овчарни. Но с крыши далеко вокруг видно, и Тимур по многу раз поднимался сюда, почему и застелили всю крышу толстыми большими коврами. И всему стану виден был повелитель вселенной, когда, приседая на больную ногу, стаивал здесь, на виду у всего стана.
Но смотрел он не только вдаль. Он и конюшни видел, и приметил, как слетелись, стеснились во множестве розоватые безобидные горлинки в поисках корма. Как, отгоняя друг друга из-под кормушек, торопливо выискивают зерна ли, крошки ли. Утром между ними не было такой толкотни.
Тимур спустился с крыши и вызвал соратника, которого во всем войске знали не по имени, а звали Старостой.
Старик в серой чалме, туго повязанной по меховой шапке, вошел, кланяясь почтительно, но без раболепства: много дорог прошли рядом эти двое ровесников и порой могли понимать друг друга с единого взгляда, да даже и не глядя друг на друга, а только внимая чьему-то рассказу или молча глядя на какое-нибудь происшествие.
Тимур спросил:
– Все ли тепло обуты? Воины.
– Да ведь дело к теплу.
– Похолодает.
– Пока припекает. Вон и птицы пригрелись, поклевать разохотились.
– То-то, что птицы!
– А что?
– Спешат наклеваться. Непогоду чуют, когда покормиться негде. Вон как спешат!
– Я такого не примечал.
– Приметь на другое время, а теперь как?
– Многие тут разгулялись в обуже на босу ногу, в летниках нараспашку. Лихие этакие гуляки по всей вселенной.
– Прикажи топливо запасать. Да скорей. Да всю теплую поклажу из мешков, из вьюков сейчас чтоб достали. Иди распорядись!
Вскоре зловещая туча дыма, сплывавшая к северу, к далекому Енисею, повернула назад.
Она застлала половину небосвода, а на людей подуло сырой стужей, пронизывающей не только на ветру, но и внутри юрт.
Подумав о Енисее, Тимур вспомнил, что откуда-то с той стороны прискакал гонец от золотоордынского беглого хана Тохтамыша, и скулит, и скребется в дверь, чтоб скорее его сюда допустили. А что там у него?
Тимур велел привести сюда Тохтамышева человека.
В комнате, где у Тимура уже коченели пальцы, в медный котел доверху насыпали пылающих углей.
Снаружи быстро холодало. В открытую дверь виден был двор, где холод стремительно нарастал, посвистывая и уже завивая снежную поземку.
Кара Ходжа, золотоордынский гонец, явился, пригнувшись от вьюги, запахнувшись в широкую, не по росту, шубу, крытую желтым сукном, обшитую по краям зеленым шелком.
Перед повелителем он было выпрямился, но тут же поник в поклоне, отчего плечи шубы поднялись выше головы, а бобровый воротник и вовсе накрыл всего человека. Но, отступив на шаг, гонец вытянул вперед острое лицо, удлиненное поседелой реденькой бороденкой. Большеротый, узкоглазый ордынец скосил глаза по своей привычке в сторону и замер, как пес на стойке, ожидая хозяйского знака.
– Ну, чего тебе? Чего? – нетерпеливо и снисходительно спросил Тимур, на которого в это время накидывали белый бадахшанский шерстяной чекмень. Тимур левой рукой ухватил полу, чтоб чекмень не полз с плеча, отошел к широкой скамье и сел с краю.
– Так чего тебе? – нетерпеливо и, казалось, досадливо переспросил Тимур.
– О великий государь!..
Кара Ходжа кланялся, кланялся, оробев и подыскивая слова, какими бы начать свое посольство.
Кара Ходжа понимал, что тут, на походе, другого случая для встречи могло и не выпасть, и оттого еще больше терялся: как сразу, наскоро и кратко высказать все, ради чего и в седле, и в санях, и опять в седле, обмерзая на привалах, в промерзших ночлежках, где, случалось, в тесноте не хватало места приклонить голову, спешил сюда, твердя краткий, как завет, наказ Тохтамыш-хана – добиться пощады, вымолить помощь, чтоб отбить от Едигея золотоордынский стан.
– О великий государь, рожденный под счастливой звездой! Снизойди к покаянному Тохтамыш-хану. Винится во всех винах. Помнит: кроме Бога, нет никого милостивее, чем ты!
– Так. Так.
– Посылает к порогу твоему смиреннейший поклон! Велел положить к ногам твоим его ханскую саблю. Буде вернется она к нему из твоих рук, будет она рубить твоих врагов, по слову твоему, – куда пошлешь, туда и пойдет, во имя твоих побед и твоей чести.
Кара Ходжа потоптался, оглядываясь, но не смея ни кликнуть свою стражу, ни даже махнуть ей.
Тогда, видя его топтанье, барласы из тимуровской стражи сами подняли нетяжелый, хотя и пышный узел и донесли его до гонца.
Цепкими пальцами разминая и растягивая узел, гонец не сразу смог его развязать, а когда наконец толстая холстина развернулась, в ней, как показалось Тимуру, вздохнула и раскинулась, будто разоспавшаяся толстуха, пышными мехами знатная шуба – благородные соболя, крытые зеленым бархатом, рытым, отчего он, казалось, шевелится вслед за мехами, как живой. Крепкий, ореховый запах меха смешался с нежнейшим, еле уловимым елейным благоуханием розовых масел. А когда шубу раскрыли перед Тимуром, он увидел завернутую в ней длинную прямую саблю в ножнах, оправленных малиновым бархатом под позолоченными бляхами.
Поднося саблю Тимуру, Кара Ходжа повторил:
– Буде вернешь саблю хану, возьмет из твоих рук, чтоб тебе служить. А шубу шлет – франский бархат на югорских соболях, а на воротнике – бобер окской, то на память о раскаянье. О пощаде молит, о помощи.
– Долго говоришь! – попрекнул Тимур и, скинув с плеча белый чекмень, кивнул, чтоб кто-нибудь наместо чекменя надел на него пышную шубу. Снова пахнуло благоуханием роз. Повелитель вселенной полюбопытствовал:
– Откуда такая?
– Московское даренье. С плеч великого князя хану Тохтамышу, в привет за доверие, когда Тохтамыш-хан своих чад на смутную пору послал к Москве.
– А где ж ныне те чада?
– Опять при отце. По сибирским крепостям поприпрятаны.
– Чего же у меня хан ищет?
– Задумал вернуться назад на золотоордынский стан. Сесть, как прежде, буде то ты дозволишь. А он поднимет всю свою Орду, заодно с тобой, на Москву. Доколе Москва крепка, Золотой Орде не быть. Сломим Москву, быть и ей у тебя в державе. А Тохтамыш, как сядет снова ханом, поднимет всю Золотую Орду на Москву, прямой дорогой у твоего стремени. Не сыщешь слуги преданней: добро вовеки не забывается!
– А зло? – спросил Тимур. – А зло забывается?
Кара Ходжа не ожидал вопроса. Глаза его завертелись, и он еще резче отворотил лицо к стене, а ногами мелко потоптался, стоя на своем месте.
Стиснув блеклые губы большого рта, Кара Ходжа повернул лицо к Тимуру и несмело пробормотал:
– Зла
