надежной стеной. Время еще есть. Князь Меттерних теперь у себя дома и может действовать замечательным образом. Несомненно. Эта обходительность, эти радушные приемы способны замутить воду…
Они выразительно переглянулись. Затем официальный представитель сделал непринужденное движение, словно указывая на соседние покои.
– Недалеко отсюда, граф, почти по соседству живет барон Вессенберг. Этот второй уполномоченный Австрии слегка раздосадован. Он не согласен со своим канцлером – австрийские дипломаты никогда не согласны с вышестоящими – но действует из чистого честолюбия. Он считает, что вскоре мы останемся в одиночестве…
– Судьба России, князь, как я полагаю, это ее земля. Россия всегда оставалась в одиночестве, потому что никто за много веков так и не узнал тайн этой страны, открытой для всех ветров…
Иоанн сделал совсем краткую паузу и внушительно добавил:
– Но в нашем одиночестве нам будет сопутствовать Пруссия. Я на это надеюсь. Нужно только отступить, не прекращая настаивать. Я полагаю…
– А вы не боитесь полной изоляции, граф? – прервал его Разумовский.
Они разговаривали, стоя.
– Нет!
– Вессенберг находится в оппозиции к Меттерниху, но это единственный австриец, которого Пруссия считает своим другом и уважает его, потому что он искренне трудился в ее посольствах.
Последовало краткое молчание. Князь не утерпел:
– Мне говорили, Иван Антонович, что Гартенберг смеется от всего сердца и состоит в родстве с некоей княгиней, гречанкой по крови…
Иоанн не стал уклоняться:
– Вам сказали совершенную правду, князь.
– Вы верите в Пруссию, граф?
– Я верю в ее интересы…
– В таком случае я стану самым пламенным вашим сторонником, если только вы прольете немного света на вашу веру…
Ему хотелось скрыть собственный взгляд, не упуская в то же время из виду взгляда собеседника:
– Этот смех решит долю Пруссии… Только прошу вас, опекайте построже Карла Несельроде. И мы оба не замедлим поблагодарить вас за это… Он слегка избалован и находит весьма аппетитной Центральную Европу…
Они снова переглянулись. А затем пожали друг другу руки.
Крепкий чай без сахара помогает прийти в себя от самых разных сюрпризов. Он был так прав, конечно же, так прав, предпочитая всегда сильного, Андрей Кириллович Разумовский.
В полумраке кареты, которая везла его на Греческую улицу, он продолжал думать об императоре, острожном и щедром, но попавшем в западню очарования темпераментного лорда Кэслри. План выглядел все проще. Разумовский не станет чинить препятствий, возможно, потому, что никакого собственного плана он еще не выработал. Несельроде предстанет перед императором без прикрытия. А убедившись в возможности существования опасности, Его Величество будет вести себя более скромно и сдержанно. Однако нужно, чтобы он подвергся опасности. Опасность должна явиться императору во всей своей грозной реальности!
Бледное лицо склонилось к худощавой руке, державшейся за кожаный ремень. Он настораживается. Мысль его пытается выделить среди хаоса отдельные события, поймать их в свои сети. Он пытается крепко-накрепко удержать их, вытащить. Он похож на демона. О, сколько борьбы требуется для этого! Как выскальзывает из рук, как вырывается сеть! Она превращается в благую богиню, в волшебницу. Пусть она не выполнит всех его желаний! Но пусть оставить для него что-нибудь на невероятном пространстве сомнения и устремленности, нечто, дающее радость, но не доводящее до предела, у которого пребывает смерть…
В домике Стефаноса Коммитаса на Греческой улице все встретили его с волнением и гордостью…
Угощение было скромным. Собственно говоря, так он и привык ужинать: мелкая рыбешка, легкое вино и много фруктов. Самые старые из венских соотечественников сидели вокруг и спокойно вели разговор о судьбах народов и правах ромейства. Все внимательно слушали, ожидая услышать из уст его хотя бы несколько фраз – пусть и темных, пусть только намеков, пленительная аллегория которых укажет на некое благоволение царя, на его участие их униженной доле…
Рядом с ним сидел Коммитас, истинный аристократ, который в последнее время отдал столько сил переводу классических авторов. Теперь он ожидал, когда его брат закроет скобяную лавку, чтобы вместе отправиться в Бухарест преподавать в тамошней Академии. Время от времени он бросал скупые фразы и медленно ел, но все его внимание было сосредоточено на лицах соотечественников, а на его собственном упитанном лице сияла теплая улыбка. Напротив него почесывал, время от времени свои густые брови Анфимос Газис[12]. Внушительный и недоступный, в рясе, духовный пастырь греческой общины находил рыбу превосходной, бросая при этом время от времени ласковое «нет» дьячку Иоакиму, сидевшему рядом, словно некое дополнение. В тот вечер особенно оживленным и оптимистически настроенным был Александридис, известный своим уходом от мирской жизни, а в последнее время особой страстью к духовным подвизаниям. Он что-то шептал Димитракису Дарварису[13], помогая ему, поскольку тот был ужасно близорук. Его недавно прибывший брат Петр, крепкого телосложения и высокого роста, с некоторой стыдливостью, связанной с почтенным возрастом, после всех превратностей судьбы вкушал гостеприимство греческого дома. Но самое активное участие в беседе принимал то и дело беспокойно жестикулировавший Даниил Филиппидис. Офранцуженный волиот[14] с изящно подрезанными усиками, неистовый поклонник народного языка, он весь так и вскидывался, когда нужно было что-то защищать или же протестовать против Кораиса[15]. Именно он и поставил взволнованное общество перед дилеммой.
О, не зря лукавый надоумил поднять бокал за жизнь и здравие самого могущественного из всех, царя, и за его министра! Все встали со своих мест. Димитракису Дарварису безжалостно наступили на ногу, а он попросил найти его табакерку.
– Аминь! – благословил Газис и продолжил: – Родина наша всегда будет благодарна им за то, что они делают ради нее…
– И за то, что они думают о ней… – добавил Филиппидис, внимательно смотря на министра.
Иоанн ответил лаконично, спросил о благосостоянии общины, а обо всем остальном предпочел умолчать с самой любезной улыбкой. Но это было невозможно. Умолчать обо всем было бы уже слишком! Было ясно, что капля, которая переполняет чашу, должна упасть. Димитракис Дарварис наклонился к Александридису и тихо спросил, о чем идет речь. А тот, не придав должного значения происходящему, сказал уже громче, что министр произнесет речь.
Так вот упала капля!
Он обвел всех взглядом без какой-либо выспренности и торжественности, разминая в пальцах хлебный мякиш. В последние дни он обсуждал с царем различные вопросы, касающиеся греков. Однако наиболее подходящий случай представился сегодня, когда они читали вместе меморандум митрополита Игнатия. Конечно, Его Величество не скупится на обещания, не связывает их с какими-либо обязательствами, но, по-видимому, прежде следует провести соответствующую подготовку… Греческой молодежи нужен руководитель…
– В Афинах у нас есть школы, и, насколько мне известно,
