потом буду вскрывать. Хочешь мне помочь? Нужно сесть на банку.
На банку, оказывается, нужно было сесть потому, что, если просто закрыть ее картонкой или фанерой, тараканы не уснут или уснут в ужасных мучениях. Когда я пришла, Андрей как раз ломал себе голову над этим вопросом. Он уже влил в банку эфирно-валерьяновых капель, и эфир испарится, если кто-нибудь не сядет на банку. Он бы сам сел, но ему нужно готовить какие-то препараты.
Я сказала:
— Ну, пожалуйста.
И хотела снять пальто. Но Андрей сказал, что так даже лучше. И вот в новом зимнем пальто я уселась на банку.
Это было довольно глупое положение, в котором я не могла, разумеется, завести разговор о Мите, раздумал ли он жениться на Глашеньке и знает ли, что она убежала. Я только спросила:
— А они будут долго?
— Что долго?
— Засыпать.
Андрей сказал, что черных тараканов ему не приходилось усыплять, но они похожи на жуков, а жуки от эфира в конце концов засыпают.
— Тебе неудобно сидеть? — заботливо спросил он. — Хочешь, я принесу тебе что-нибудь почитать?
Я поблагодарила и отказалась.
Интересно, что, сидя на этой банке, неудобно было разговаривать не только о Мите. Я спросила:
— Ну, что нового?
И даже этот вежливый, обыкновенный вопрос показался мне каким-то неловким. Но Андрей, кажется, не заметил, что я смущена. Озабоченный, он сидел на корточках и долго смотрел на тараканов. Потом вышел, вернулся с доской, на которой рубили мясо, и начал вкалывать в нее булавки. Я спросила беззаботно:
— А зачем тебе их вскрывать?
Он посмотрел на меня, не видя и думая о чем-то своем, — я знала это выражение с раздвинутыми от внимания бровями.
— Видишь ли, я хочу выяснить, есть ли у них сердце. Я мог бы просто спросить у дяди, он знает наверняка, потому что даже сказал, как называется черный таракан по-латыни. Но мне хочется самому. Я поспорил с Валькой, что есть, а он говорит, что поверит только в том случае, если увидит собственными глазами. Это его девиз: «Верю тому, что вижу». В бога он не верит тоже потому, что не видит.
Валька — это был Коржич. Значит, Андрей с ним помирился.
— Но это вообще интересно, верно?
Я согласилась, что интересно. Тараканы налезали друг на друга и издалека трогали стенки усами. Смотреть на них можно было только сбоку и то, если поднять пальто. По-моему, они и не думали засыпать, хотя я сидела очень плотно и могла поручиться, что ни одна частица эфирно-валерьянового газа не пропала напрасно. Но Андрей сказал, что они засыпают.
— Это у них возбуждение, — объяснил он. — Кошки бесятся от валерьянки, а тараканы, вероятно, сперва возбуждаются, а потом засыпают.
Мы помолчали. Потом я спросила:
— Ну, как Агния Петровна? Вернулась из Петрограда?
— Вернулась.
— Отменили волчий билет?
— Отменили. Митя едет в Ивановск.
Я твердо решила спросить насчет Глашеньки, когда тараканы заснут. Но не выдержала.
— Что же он? Как видно, раздумал жениться?
— Нет, не раздумал.
Не раздумал! Я чуть не вскочила, но вовремя опомнилась и только немного повертелась на банке.
— Интересно. А помнишь, ты говорил, что они, возможно, убегут венчаться в Петров?
— Помню. И что же?
— Ничего.
Я помолчала. Тараканы все шевелили усами, и я опять не выдержала:
— А вот и не убегут.
Наверно, у меня в голосе было что-то трагическое, потому что Андрей бросил свою доску и с удивлением обернулся ко мне:
— Почему ты думаешь?
— Потому, что Глашенька уже убежала.
Прежде я не замечала, чтобы у него так быстро менялось выражение лица. Только что было видно, что он глубоко занят тараканами, как будто на лице было написано: «Тараканы». А теперь кто-то мгновенно написал: «Глашенька убежала».
— Этого не может быть, — медленно сказал он. — Как убежала?
— Вчера вечером она заезжала к маме погадать, и с ней был этот Раевский. Мама сказала, чтобы я не говорила, что они были, но раз Митя не знает, я считаю, что было бы подло скрывать.
Я подобрала пальто и посмотрела на тараканов с такой ненавистью, что если у них было сердце, как предполагал Андрей, оно бы сжалось от этого взгляда.
— Она не хотела.
— Кто?
— Глашенька. Не то что не хотела, а расстраивалась. Она была в отчаянии, — сказала я торжественно, — потому что любит Митю, а убежала с другим!
Тут надо было бы рассказать, как Глашенька, войдя, бросилась к маме, как, сжимая виски, смотрела на карты, точно ждала спасенья от этих растрепанных карт. Но, сидя на тараканах, я не могла рассказывать об этом.
— Вот что, — сказал Андрей, — ты останься, а я сейчас же пойду.
— Куда?
— К нему.
Теперь у него стало решительное лицо. Он сжал губы и вышел.
Вероятно, это было подло с моей стороны, но, подождав немного, я осторожно встала и на цыпочках пошла за Андреем. Это было свыше моих сил — в такую минуту усыплять тараканов! Кроме того, я надеялась, что они прекрасно подохнут под доской, которую я положила на банку.
Митя был в столовой, зубрил, обложившись книгами, — наверно, твердо решил получить в Ивановске золотую медаль. Дверь в коридор была открыта. Когда я на цыпочках подошла к ней, Андрей стоял у буфета — очевидно, только что начал говорить, потому что я еще видела, как Митя поднял к нему недовольное лицо — сердился, что ему помешали.
У меня сильно билось сердце, и я была убеждена, что Андрей сейчас прямо скажет ему: «Убежала с Раевским», как он однажды прямо спросил у меня: «Тебе хочется знать, отчего у меня распух нос?»
Ничего подобного. Он мялся, и я видела, что ему очень трудно.
— Ты не беспокойся, — наконец мягко сказал он, — тем более что это может оказаться неправдой. Но, видишь ли, дело в том… ко мне пришла Таня, и она говорит, что вчера Глашенька гадала у Таниной мамы.
— Гадала?
— Да. И Таня говорит, что она была не одна. — Андрей говорил совершенно как взрослый. — Она была с Раевским.
Он замолчал. Он не смотрел на Митю.
— В общем, они уехали. Таня говорит, что в Петров.
Митя встал. Я никогда не думала, что можно так побледнеть. Он коротко крикнул — не знаю что, просто так — и взялся руками за стол. Мне показалось, что он взялся, чтобы не упасть, а он вдруг двинул стол и с грохотом повалил его, так что тетради и книги посыпались на пол и, между прочим, разбилась прекрасная белая лампа, которой Агния Петровна гордилась и
