unser Land die zweite unglückliche Niederlage. Und jetzt, wo die Menschen in Deutschland endlich Unterstützung gespürt haben, reist unser Staatsoberhaupt zu unseren Feinden und kniet nieder. Wenn das kein Verrat an den Interessen Deutschlands ist? Wäre es nicht ein Verrat, wenn wir die Unterzeichnung des Vertrags verschoben hätten, abgesehen von der Stationierung von Raketen? Unser wichtigster Verbündeter sind die Vereinigten Staaten, die uns von Anfang an unterstützen und die neuesten Waffen auf unserem Territorium platzieren wollen, um uns vor den Sowjets zu schützen! Und sie haben es nicht eilig, ratifiziert zu werden! Haben Sie etwas zu sagen, Herr Brandt?[92] – открыл дебаты лидер оппозиции Шеер.
Брандт невозмутимо прошагал к трибуне, заняв место оппонента:
– Ich bin alleine in die Knie gegangen. Und Sie, Scheer, und die nationalsozialistische Partei Ihres Bosses Adolf Hitlers, der Sie mal angehört hatten, haben ganz Deutschland in die Knien gezwungen! Mehr habe ich wirklich nichts zu sagen![93]
С этими словами канцлер покинул пьедестал под возмущенный гомон противников и слабые аплодисменты союзников.
Покидая здание в сопровождении Бара, он мрачно игнорировал вопросы представителей прессы.
– Herr Kanzler, wie würden Sie die Worte des Abgeordneten Scheer kommentieren? Soll die Stationierung der US-Raketen auf unserem Territorium ratifiziert werden? Welche Hoffnungen setzen Sie in eine Wiederwahl bei den nächsten Wahlen?[94] – настойчиво повторил заданный ранее вопрос журналист.
– Meine Herre, Journalisten, Sie erhalten Antworten auf alle Ihre Fragen bei der nächsten Pressekonferenz vom Kanzler eine Antwort. Und jetzt warten Staatsangelegenheiten auf uns[95], – объявил Эгон, прежде чем занял место в подъехавшей к ним машине.
Бранд не успел присоединиться к нему, потому что рядом, фальшиво улыбаясь, возник Мёрфи:
– Gratuliere, Herr Kanzler… Ein toller PR-Zug, niederzuknien. Ist auch sehr amerikanisch. Jetzt wird das ganze liberale Europa Sie anhimmeln. In Amerika würden die Wähler so was sicherlich zu schätzen wissen![96]
– Mich interessieren unsere Wähler, nicht die amerikanischen[97], – холодно ответил Бранд.
– Sicher. Ich verstehe. Lassen Sie einfach nicht mitreißen. Und halten Sie sich nicht zurück mit den Raketen. Wir warten einen unterschriebenen Vertrag von Ihnen[98], – переходя от сочувственного к приказному тону, отреагировал Мёрфи.
Нескромный взгляд главы ЦРУ задержался на проходившей мимо Бригитте. Он фамильярно похлопал Вилли по плечу:
– Sie haben einen vorzüglichen Geschmack für Frauen[99].
Мёрфи скрылся в толпе. Брандт занял место в машине.
Водитель прогрел салон так, что Бар давно снял шляпу и кожаные перчатки. Брандт же чувствовал, что его беспрестанно бьет сильнейший озноб. В ЦРУ знали о них с Бригиттой. Сбывался его худший кошмар. Если женщина рядом с политиком сама не была тираном, она всегда разделяла его судьбу. Представляя, что могут сделать с Бригиттой, он угрюмо смотрел в окно.
– Scheer kriegt immer mehr Stimmen im Norden. Er wird gefährlich[100], – раздался в салоне автомобиля голос Бара.
Брандт пропустил его реплику мимо ушей.
– Murphy weiß von meiner Beziehung mit Brigitte[101], – сквозь зубы произнес он.
– Die Opposition wird dich nicht wegen Brigitte auffressen[102], – отмахнулся Бар.
– Was habe ich damit zu tun? Das wird ihr Leben ruinieren[103].
– Dann verlass sie[104], – предложил Бар.
Вилли гневно посмотрел на него. Эгон спокойно выдержал взгляд друга. Какое-то время они ехали в молчании.
– Die Amerikaner setzen mich unter Druck. Aber wir haben keinen anderen Verbündeten. Das heisst, muss ich früher oder später diese Raketen unterzeichnen[105], – наконец сказал Брандт.
– Deutschland wird das unterzeichnen müssen, aber bedenke, die Unterbringung von Raketen bedeutet einen Schritt zurück in Richtung Krieg. Wir müssen eine neue Sicherheit Europas aufbauen[106], – твердо ответил Бар.
* * *
Концлагерь был превращен в музей в назидание потомкам. Но бараки, совсем не тронутые временем, остались в том состоянии, в котором их много лет назад застали войска СССР.
Дорога от Берлина составляла всего тридцать восемь километров. Машина, арендованная Вардановым, преодолела их за тридцать три минуты. Эти полчаса перенесли Плетнева в пережитый им более двадцати лет назад ужас. На его плечи словно снова нагрузили мешок с цементом. Он невольно подогнул пальцы ног, будто его обувь стала меньше на три размера. А плечо заныло, как в тот момент, когда он осознал, что его проткнул насквозь штык конвоира. Это случилось за три дня до 22 апреля 1945 года, когда войска Красной армии вошли в лагерь и солдаты нашли Валерия, истекающего кровью в лазарете.
Плетнев был уверен, что Домбровский, к которому он приехал на встречу, был за день до освобождения Заксенхаузена угнан на марш смерти. Немцы собирались доставить более тридцати тысяч узников на Балтику, погрузить на баржи и утопить в море. Тех, кто не мог следовать к пункту назначения, расстреливали. Неужели Дихтер выжил в этом аду? Подобное действо могли назвать маршем только нацисты, совмещавшие бесчеловечность с запредельным цинизмом? Отдельным пунктом издевательств над жертвами было требование ликовать, горячо приветствуя решения палачей.
В условленный час до Валерия донесся шум машины и чьи-то медленные шаги.
– Guten Tag[107], – окликнул его Домбровский.
Плетнев, засучив рукав, показал ему вытатуированный номер «10124». Домбровский тоже закатал рукав, обнажив синие цифры: «45618».
Они пожали друг другу руки.
Голос Домбровского задрожал, когда он показал на груду кирпичей:
– Hat hier die zweite Baracke gestanden?[108]
Плетнев молча кивнул. Домбровский подошел к развалинам с цветами и увидел на груде кирпичей букет свежих гвоздик. Он положил хризантемы рядом и замер в молчании. Из его глаз потекли слезы. Наконец он вытер их и вернулся к стоявшему поодаль Плетневу:
– Seit Kriegsende war ich hier nicht. Die Kameraden kamen vorbei, aber ich nicht. Hatte Angst. Mir schien, wenn ich einkomme, komme ich nicht raus. Und ich versuchte diese Zeiten zu vergessen. Habe auch vergessen, wie der Vorgesetzte, der MGSchütze, geheissen hatte. Sie haben mich daran erinner. Aber die Anordnung der Baracken kann ich nicht vergessen. Ich träume oft vom Lager[109].
– Ich, im Gegenteil, bin bemüht, nichts zu vergessen und erinnere mich bewusst an deren Gesichter. Mir liegt sehr daran, den Menschen zu erzählen, damit sich Ähnliches nicht wiederholt[110], – ответил Плетнев.
Домбровский пожал плечами, задумался:
– Ich griff auf die Briefe zurück und fand Sie und Ihren Freund. Leider schaffte es Dombrowski, mit dem Sie mich verwechselt haben, nicht lebend aus dem Lager
