Кеута поставил урасу на уединенной речке. Ночью проснулся от шума. Понял, в урасу летят камни. Вышел, погрозил копьем, отпугнул террака. Террак ведь живет один. Прячется от людей на гиблых болотах, по извилистым берегам рек, в уединенных пещерах. А то роет длинный подземный ход, как червь. И даже имеет для себя особенные каменные избушки. Хоспохахи, их так называют. Живет совсем один и помирает безвестно.
– Это как – безвестно? – спросил Лоскут.
Чекчой испуганно отмахнулся:
– Нхомиани! Нельзя вслух.
– А может, не Энканчана видел? – Лоскут пытал Чекчоя, а Дежнев Лоскута. – Может, не Кивающий лежал в том розоватом снегу? Дикующие князцы сильно похожи друг на друга. Так Господь придумал.
– А кафтан? – рассердился Гришка. – Когда был ранен князец, в уединенное зимовье принесли Энканчана в том самом кафтане. Я каждую подпалину запомнил.
Сердито переспросил одноглазого:
– Как это – безвестно помирает?
Чекчой испуганно оглянулся.
Террак сам по себе бегает по сендухе. Бос, одет плохо.
Один ходынский мужик встретил террака. Перекочевывал на новое место, остановился ночевать на берегу реки, утром вышел проведать олешков, а самого крупного нет. Пошел искать, наткнулся на террака. Увидев мужика, террак рассердился, разорвал украденного оленя напополам. А мужик тоже рассердился и выпустил стрелу в один глаз террака. А потом в остальной глаз. Террак с криком подпрыгнул. Потом упал и безмолвно указал ходынскому мужику на свое горло. Мужик пожалел умирающего и ножом террака перерезал ему горло. Кровь хлынула, залила пространство на несколько шагов вперед. А в скором времени тот ходынский мужик сошел с ума и умер.
– Как можно босым жить в ледяной пустыне?
Давая время прийти в себя, показывали испуганному князцу железный нож или звонкий колокольчик, сыпали на ладонь одекуй – синее.
Чекчой восхищенно жмурился.
Эек слабо освещал желтые лица и желтый круг на груди Чекчоя.
Набираясь смелости, князец объяснял: «Умирает безвестно».
Объяснял: «Люди разно умирают. Одни от кашля, другие от родов, третьи от воспаления, другие от тяжелых ран. А террак – безвестно».
– Как так? – допытывались.
Чекчой закатывал одинокий глаз:
– Нахомиани! Нельзя говорить вслух! Дед сендушный обидится. Спрячет в омутах рыбу, отгонит зверя. Нашлет мор, голод, пургу.
Но поняли.
Вот жил человек, поняли.
Бил копьем сендушного зверя.
Кочевал, ставил по берегам рек ровдужные урасы, строил полуземлянки. Однажды рыбачил, со льдины скользнув, выпал в воду. А выпал в воду – утонуть надо. Спасаться нельзя, возвращаться к людям нельзя. Если выпал в воду, настоящий мужчина уже не вернется, не должен. Такой закон. Человек не рыба, ему плавать не разрешается. Выпавшему в воду человеку копье в помощь не протянут и веревку не бросят. А если выплывет такой человек, то он уже не человек, а террак. Ему еды не дадут, к стойбищу не подпустят.
Ставшие ветром!
– Да как это так ставшие ветром? – не верил Гришка. – У меня жирных чиров унесли из уединенного зимовья. Я свист слышал, видел непонятное. Упади ты в воду, Чекчой, неужто кто не протянул бы тебе копье?
Укорил:
– Дикуете.
Князец согласился:
– Дикуем.
Лицо плоское, в пепельных морщинах. Сильные руки порезаны чужими ножами. Соглашался с Гришкой: дикуем. Но в розоватом снегу, отворачивался, никак не мог лежать Энканчан! Настоящий Кивающий сильно сердит на русских. Он кругами ходит вокруг острожка.
А в розоватом снегу за уединенным зимовьем лежал террак.
Вот жил ходынский мужик, объяснил. Вот упал в открытую воду – в полынью, а может, в прорубь. Долго барахтался в черной, как ночь, ледяной воде, холодной и острой, как зимние звезды. Наверное, кричал, сорвал голос, но не утонул, спасся. Нерадостный выкарабкался на твердый лед. Домой пришел – одежда заледенела. Вместо слов свистнул громко. Жена испугалась, такого не приняла. И другие люди отгоняли от живых стойбищ.
– А кафтан?
– Террак мог украсть!
Сильно мерз, объяснил, тайком мог унести кафтан из урасы Энканчана.
– Я, может, спрошу, – испуганно обещал Чекчой. – Узнаю, терялся ли тот кафтан?
Прикладывал палец к плоским губам:
– Нахомиани!
Дежнев странно взглядывал.
Как, Лоскут, ты мог ошибиться?
Успокаивал Чекчоя: не хочешь, не говори про террака.
Раз не хочешь, мы тоже не будем говорить о таком вслух.
Для успокоения уводил разговор в сторону. Вот, слышал, живут в сторону полудня коряки незамиренные. А кочуют по сендухе или ставят долговременные избушки? А еще народец каэргэлэт – это чюхчи? А анкаль? Тоже чюхчи? Как пройти к таким? Как выбрать удобный путь?
Забывая испуг, одноглазый надувался важностью.
Он многое знает, объяснял. А чего не знает, то знает отец.
Некоторые ходынские мужики, объяснял, ходили на полдень, но там плохо жить. Там духи совсем глупые. Они столько понаделали гор, что ходить трудно. А когда подземная собака такого глупого духа отряхает с себя снег, вся земля трясется, со склонов катятся камни, совсем неудобно жить. А другие горы извергают из себя дым и огонь, – наверное, духи варят пищу. Зато если идти на полночь, объяснял, там нет других гор, кроме ледяных. Только чюхчи и морской зверь. Усатый морский зверь сердито ревет, ему не нравится жить в холоде. И чюхчи там как бешеные, на всех кидаются, убить могут.
Дежнев кивал:
– Запоминай, Грегорий.
И взглядывал на Лоскута так, будто ему путь предстоял.
Вздыхал. Вот говорят, будто пуста Сибирь. А в ней, смотри, сколько народов! Загибал пальцы. Коряки, кереки. Кочующие одулы. Эвенки, эвены, всякие якуты. Сидячие чюхчи, кочующие чюхчи. Робкие анаулы, ходынцы, чюванские мужики. Незаметные алаи, отдаленные омоки, злые янгинцы. Шоромбойские мужики, с которыми лучше не встречаться. Просто тунгусы и когимэ с ними. Вздыхал: с такими многими народами при правильном деле сытно жить можно. Со значением кивал в сторону Чекчоя: видишь, Гришка? Половины глаз нет, руки изранены, а весело живет, зажигает человека на живое!
– Вот сядем на Погыче, придут сюда другие русские. Замирим чюхоч и диких коряков, подведем под шерть. Вечный мир будет?
Чекчой кивал:
– Будет!
А Дежнев не скрывал забот. Ему трудно, он – государев прикащик. Никиту Семенова тоже крикнули прикащиком, но Никита хитер, как носатый зверь шахалэ. Он не хочет заниматься прикащьичьими делами. Он свободные дни проводит в лесах, его зверь волнует.
Жаловался:
– Все заботы на мне.
Радовал Чекчоя будущими подарками:
– Вот русские придут, станем тесто творить, хлеб печь.
Усмехался:
– Ел хлеб?
– Ну, нет, – загорался Чекчой.
Дежнев жмурился:
– Вкусно.
– Ну, как вкусно? Как юкола?
– Вкусней.
– Как гусь квашеный?
– Вкусней.
– Как рыба строганая? Как чир жирный?
– Да нет, Чекчой. Хлеб вкусней. Ты с нами дружи, все попробуешь.
И вновь спрашивал ненасытно.
А за краем сендухи, далеко на восходе, какие есть люди, какой род?
Далеко они? Многочисленны? Какой у них бой? Сколько ходу судового до них? Где серебро берут на большие бляхи? И куда дальние
