выйти из призрачного умствования, оставить пустую и бессмысленную болтовню и заняться делами. И главные из них, во-первых, воспитание народа, а второе – подготовка особых людей к особым действиям.
– Особые действия – это… – начал было Гирш, но Цыган остановил его, приложив палец к губам.
– Сокровенные замыслы подобны глубоководным рыбам. Когда их извлекают на поверхность, они лопаются. Понятно?
– Понятно.
– Надеюсь. Вообще про особые действия и особых людей речь зайдет после того, как ты поступками докажешь свою преданность революции. А для этого я хочу вовлечь тебя в очень важное дело – воспитание народа.
– Но я не умею воспитывать, да и не знаю чему! – вскричал Гирш.
– Этим есть кому заниматься, – успокоил его Цыган. – Твоя задача проще и опаснее. Для пробуждения народного сознания нужны прокламации. Они уже отпечатаны на конспиративных квартирах и ждут доставки в рабочие районы. К сожалению, там полно филеров, а наши люди все засвечены. Нужны новые лица, незнакомые охранке. Понимаешь?
– Понимаю.
– Память у тебя хорошая, Григорий?
– Вроде да.
– Сейчас я назову тебе адрес и пароль. Никаких записей, ты должен все держать в голове. Послезавтра к шести вечера придешь в дом Малюшина возле Самотеки, третья квартира, возьмешь, что дадут, и отнесешь, куда скажут. Звучит просто, но опасность немалая. Ты готов?
– Готов!
– Запомни пароль: солнце. Отзыв – защита.
– Солнце и защита! – прошептал Гирш. – Солнце и защита.
Он брел домой по опустевшим ночным улицам. Фонари горели через один, и влажная темень, наполнявшая подворотни, сочилась опасностью. Но Гирш ничего не замечал, в его ушах все еще дрожал голос Цыгана, сулившего светлое будущее угнетенному народу.
Будущее народа мало интересовало Гирша. Вообще, он плохо себе представлял, о ком идет речь, кого Цыган обозначал этим словом. Пришлые в Бирзуле были одним народом, пристав – совсем иным, Настя, Коська, Макарий, Сапронов – третьим, Даша и ее друзья студенты – четвертым. Все они жили по-разному, хотели разного, мечтали о разном.
Про евреев речь вообще не шла; Тирца, реб Залмен с его семейством, меламед из хейдера принадлежали к иному народу, о светлом будущем которого должен был хлопотать кто-то другой.
Во всем этом сложном, непонятном расположении людей Гирш искал место для себя. Ему очень хотелось стать частью чего-то большого и значительного, найти свой уголок рядом с другими. Из еврейской общины, где такое место было у него с детства, он ушел и возвращаться не испытывал ни малейшего желания. Точно так же ему не хотелось стать частью торгового люда. К студентам он примкнул бы с большой радостью, но его не пустили, вытолкнув грубо и бесцеремонно. И вот нашлись люди, которые звали к себе, звали для какого-то пусть не совсем понятного, но явно важного и нужного дела.
Опасность Гирша не пугала. Ему не за кого было бояться, а самому себе по молодости он казался неуязвимым и вечным. С ним ничего не могло произойти! Он шел, погруженный в свои мысли, путая улицы, сворачивая не в те переулки. Счастливое будущее витало над ним невидимым облаком, и его сладкий аромат перешибал вонь московских мостовых.
Ждать следующего вечера он начал с самого утра. Но покупателей, как назло, было мало, и день тянулся бесконечно. После полудня в лавку забежала Даша. Словно солнце заглянуло, осветив своим сиянием полки с товарами и прилавок, принеся с собой аромат полевых цветов. Коська куда-то вышел, посетителей не было, и все солнце и весь аромат достались только Гиршу.
– Ну, как учеба, студент? – спросила Даша.
– Да никак, – ответил Гирш и пересказал ей события вчерашнего утра.
– Ой-ой-ой! – Даша скривилась так, будто укусила лимон. – Бедный ты бедный, какое невезение! И какие же гадкие люди есть на свете!
Гирш еле удержался от счастливой улыбки: Даша сказала ему «ты». От неожиданной близости он ляпнул то, чего не должен был говорить:
– Зато меня позвали в боевую дружину.
– Кто позвал? – понизив голос, спросила Даша.
– Цыган.
– Володька! Сам Володька тебя позвал! – задохнулась Даша.
– Ну да, вчера и позвал.
– Гришенька, ты хоть знаешь, кто это такой?!
– Понятия не имею, – пожал плечами Гирш, вдруг сообразив, что, кроме короткого упоминания Каратаевым, ему ничего не известно о Цыгане. – Вот ты и расскажи!
Он обратился к ней на «ты» и зарделся от собственной наглости. Но Даша, не обратив внимания на румянец, вспыхнувший на щеках Гирша, продолжила взволнованным шепотом:
– Это же Владимир Шензинов! Самый главный в Москве у боевиков эсеровской партии. Специально ходит на собрания студентов, высматривает достойных. Ты первый, кому он прямо предложил вступить в дружину.
– А откуда ты все это знаешь, Даша?! – Повторять ее имя было для Гирша самым сладким, самым лакомым местом этого странного разговора.
– Да потому… – Она повернулась и, обежав глазами лавку, еле слышно добавила: – Потому что я тоже член этой дружины.
– Ты?! – вытаращил глаза Гирш. – А-а-а как это…
Даша улыбнулась и приложила пальчик к его губам. Гирша словно молнией ударило, он остолбенел, с трудом разбирая ее слова.
– Об этом лучше молчать. Когда-нибудь ты обязательно узнаешь. Но не сейчас…
Она вложила свои пальчики в ладонь Гирша и тихонько сжала:
– Я ужасно горжусь тобой, Гришенька!
Гирш пропал. Да, пропал навсегда и навечно. Запах полевых цветов превратился в поток фимиама, уносящий его душу. Плохо понимая, что делает, он поднял руку и прижался губами к Дашиным пальчикам. Та помедлила несколько секунд, а затем осторожно высвободила руку.
Вернувшись вечером в свою комнату, Гирш смазал дверной шпингалет, которым еще ни разу не воспользовался, и решительно задвинул его до конца. Настя должна была прийти сегодня или завтра, но он больше не хотел ее видеть. Дашины пальчики наполнили его сердце теплом, вспоминая их нежное пожатие, он вздрагивал от мурашек, осыпавших плечи и спину.
Заснуть никак не получалось, он долго лежал в темноте, мысленно возвращаясь к коротким минутам близости с Дашей.
«Почему я потратил столько времени на отношения с Настей, когда Даша была рядом? – спрашивал себя Гирш. – И что будет дальше? Чем заслужить любовь этой удивительной девушки?»
Он был готов ко всему и согласен на что угодно, лишь бы… При мыслях о дальнейшем дыхание его учащалось. Даша представлялась ему совершенным существом, которым надо любоваться издали, наслаждаясь красотой, ароматами, нежными переливами голоса. Прикосновение ее пальчиков было финалом близости, чертой наивысшего блаженства. Поступать с ней так, как он поступал с Настей, казалось кощунством, звериной грубостью. Но чем больше он запрещал себе думать об этом, тем сильнее хотел прикоснуться губами к ее щечкам, провести языком по верхней губке и…
