рубашки:
– Только ничего не говори. Просто будь умницей, как учила мама.
– Мне нравится эта собака.
– Ты должен мне пообещать, что будешь хорошо себя вести.
– У него мягкая шерсть. Он похож на Мато.
– Рубен, послушай, мы должны быть очень вежливыми с этими людьми. Иначе они отправят нас обратно. Не вздумай сказать, что мы сбежали!
Пес еле заметно вильнул хвостом. Он был старым, с пожелтелой шерстью, слегка облезлой на суставах. Рубен потрогал его уши, издал непонятный звук. Собака лизнула его в нос. Мне показалось, пес понимал моего брата.
Рубен мне так и не ответил, и это меня очень разозлило. Я сел на пол вплотную к нему. Громко говорить я опасался, поскольку мужчина мог бы нас услышать.
– Ты должен мне пообещать, что ничего не скажешь, – снова произнес я. – Ты должен меня слушаться.
Рубен начал издавать собачьи звуки.
В этот момент в комнату вернулся фермер. Поглядел на нас, сидящих на полу. За спиной у него стояла жена.
Мужчина улыбался, его жена тоже улыбалась. В руках она держала большое блюдо с хлебом, мясом, несколькими пустыми стаканами и кувшином молока.
И она была индейской женщиной, как и мы с братом.
Увидев ее, Рубен вскочил, подбежал к ней и обхватил руками, будто это была наша мать. Она ласково поворошила его волосы, и брат расплакался.
– От тебя так вкусно пахнет, – сказал он.
Женщина тихонько рассмеялась, в точности как мама. А потом позвала:
– Давайте-ка садитесь есть.
Сказала по-английски.
Я лишь надеялся, что это никакая не уловка.
Умывание
Леви
Еда была очень вкусной. Я только не знал, как мне следует здесь есть: как дома или так, как учили в интернате. Дедушка обязательно кинул бы в печку кусочек мяса для духов. А в школе меня б заставили сложить ладони и помолиться человеку по имени Иисус. Рубен набросился на хлеб, схватив его обеими руками. Он ужасно проголодался.
– Кушайте, ребятки, сколько хочется, – сказала женщина. Голос ее звучал нежно и певуче.
Мужчина лишь улыбнулся, глядя на нас. Потом вышел в другую комнату, и стало слышно, как куда-то наливается вода.
Когда мы поели, он отвел нас с братом в эту комнату. Там стояло высокое металлическое корыто, наполненное водой, от которой исходил легкий пар.
– Вам, мальчишки, надо бы помыться, а то вы все в пыли. Я принесу вам чистую одежку.
Оставив нас в комнате, он вышел. Я был этому только рад: мне не хотелось бы снимать одежду перед ним.
Первым я помыл Рубена. Сперва ему неприятна была горячая вода, но потом очень понравилась. Даже не хотел вылезать. Я долго поливал ему голову, чтобы вымыть всю пыль из его волос. Вода после него стала очень грязной. Мне даже не хотелось уже в нее залезать, но я все же помылся. Рубен в результате получился куда чище, чем я.
Когда мы закончили, фермер принес нам одежду. Мне показалось, он ждал снаружи, пока не стих плеск воды.
– Вот, держите, – вручил он нам мальчишеские рубашки и штаны.
Мне одежда подошла отлично, а вот для Рубена оказалась слишком велика.
– Можно просто закатать, – предложил мужчина.
Меня подмывало спросить, есть ли у них в доме мальчик, но я удержался. Дедушка учил, что расспрашивать – обычно в привычках wašíču. Что люди, мол, сами расскажут то, во что желают кого-то посвятить. Человеческие жизни, объяснял он, как дома. Если тебя хотят впустить, то пригласят войти.
Рубен все старался подладить под себя одежду. И до груди подтягивал штаны. Мужчина подвязал ему вместо ремня веревку и помог закатать штанины и рукава.
Наконец, одетые, мы прошли в другую комнату. Там, в кресле, сидела хозяйка. Увидев нас, она тихо заплакала.
Я даже терялся, то ли мне любить этих людей, то ли бояться. А еще я не знал, как воспринимать то, что индейская женщина живет вместе с wašíču. Прежде я видел индейских женщин рядом с wašíču только в школе. Там они сами становились почти как wašíču и были отвратительными.
Но эта женщина такой скверной точно не была. Я молча остановился, опустив глаза, как учил меня дедушка, – в знак уважения. А вот Рубен кинулся к жене хозяина и снова крепко ее обхватил. Она тоже обняла его. И они надолго застыли обнявшись. Так было радостно видеть брата счастливым! И эту женщину тоже приятно было видеть счастливой. У нее были очень печальные глаза.
Мне все хотелось заглянуть в глаза фермеру. Убедиться, нет ли в его взгляде той злости, что у wašíču в интернате. Ведь мне заранее требовалось уяснить, что делать, чтобы защитить Рубена.
Я украдкой поднял взгляд, лишь ненадолго. Фермер этого не заметил. Он не отрываясь глядел на жену и Рубена. И глаза у него были добрыми. Они вовсю улыбались.
Что такое ад?
Леви
В доме у них висела картина с Иисусом, совсем как в интернате. В нашем доме таких не было. Дедушка говорил, что мир вокруг наполнен творениями Создателя. Зачем, скажите, делать какие-то изображения, если все это можно видеть каждый день вокруг себя?
Но настоящего Иисуса я никогда не встречал. А потому считал, что очень хорошо, если в доме есть его изображения. Так я мог бы думать о нем больше.
Дедушке я никогда этого не говорил. Иисус его не волнует. Мол, это лишь для белых людей. А у нас, индейцев, объяснял он, иные верования.
На картине в доме фермера Иисус нарисован был стоящим на коленях перед каменной скалой. Он сложил на камне руки и поднял лицо к сияющему небу.
Рубен заметил, как я разглядываю изображение.
– Кто этот wašíču? – спросил он у меня.
– Это Иисус.
– А почему он в платье?
– Не знаю. Он жил уже очень давно.
– Платья носят женщины, – заявил Рубен. – А почему у него светится вокруг головы?
Мне вовсе не хотелось разговаривать с братом об Иисусе. Он был еще слишком мал, чтобы что-то понимать.
Про Иисуса я узнал в школе. Он правда был хорошим человеком. Помогал людям, давал им еду. А еще он был сильным, как индеец. Когда он висел на том кресте распятый и проткнутый в бок копьем, то был просто вылитый индеец на Пляске Солнца – с проколотой кожей и «деревом жизни». Он просто взял и сделал это ради людей.
Меня, правда, расстроило то, что один раз он заплакал. На Пляске Солнца никогда не плачут. Должно быть, ему действительно было ужасно больно. Некоторые из детей сказали, что он
