делает того, что он велит. Хотелось бы мне знать, не уловка ли эта доброта Карла-Мартина. И еще хотелось бы знать, не собирается ли он передать Рубена школьным агентам.
Рубен между тем напевал собачью песню. Пел он все на том же собачьем языке, так что смысла я не разбирал. Но я услышал, как в ней прозвучало «Мистер Боунс», и решил, что песня предназначена псу.
Мне радостно было слышать, как Рубен поет. Я люблю, когда он чувствует себя счастливым. И знаю, что в интернате он никак не будет счастлив.
В этой школе такое порой случалось, что совсем не хотелось задерживать в памяти. Кое-что я даже дедушке с мамой не рассказывал. Хотя дедушка, по-моему, это понял. Подобное он сразу просекает.
Как, например, тот случай, когда я увидел, как по коридору бежала воспитательница, держа что-то небольшое, завернутое в покрывало. Она крепко прижимала сверток к себе, а изнутри его доносился плач. Воспитательница гаркнула на нас, чтобы мы убрались в спальню. Где-то в конце коридора громко захлебывалась рыданиями девочка. Послышалось, как лязгнула железная дверца печи, а потом пошла омерзительная вонь. Запах ȟuŋwíŋ[25]. Мне знаком был этот запах: когда жарили мясо во время охоты, стоял такой же. Но мне не хотелось в это верить.
Та девочка, что рыдала на весь коридор, на следующий день куда-то пропала. Другие девочки поговаривали, будто бы она родила ребенка. Но никто из нас никаких младенцев так и не видел.
Я много чего такого в школе наблюдал и из-за этого очень боялся за Рубена. Я не хотел, чтобы он оказался в таком месте. Чтобы в его памяти засели такие ужасные вещи.
Рубен между тем закончил петь и стал мерно посапывать. Он наконец заснул.
Я обнял брата одной рукой. Самому мне не спалось. Ночные духи не хотели оставлять меня в покое. Я все думал о Рубене, и об интернате, и о том, стоит ли мне доверять этому фермеру.
Я слышал, как они разговаривали в соседней комнате. И не знал, как мне относиться к этому человеку. Он постоянно меня о чем-то спрашивал. Дедушка говорил, что задавать вопросы следует лишь для того, чтобы познать окружающий мир, и ни в коем случае не для заглядывания в нутро других людей.
Вопросы этого Карла-Мартина всякий раз пытались узнать меня изнутри. Я не хотел, чтобы он заглядывал в меня. Но вынужден был ему отвечать. Я обязан был проявлять уважение. Мы – гости в его доме.
Успокаивало меня то, что у него индейская жена. Я решил: если она смогла его полюбить, то и мне он должен понравиться. Но все равно меня не отпускал страх. Мама говорила, что wašíču всегда уверены, будто знают, что для индейцев правильно, а что нет. А вдруг этот человек сочтет, что Рубена надо отвезти обратно и сдать в интернат? Я знал точно, эта школа убьет его дух. И я не хотел, чтобы дух Рубена погиб.
Рубен уютно свернулся возле меня. Он крепко спал, издавая разные сонные звуки. Мистер Боунс тоже похрапывал рядом. Ветер снаружи завывал уже не так громко. Мужчина с женщиной за стеной еще переговаривались, но очень тихо и почти неразличимо. Здесь же был только я и мои ночные духи.
Я велел им дать мне наконец поспать. И после этого я уже ничего не помню.
Створки, запирающие сердце
Лилли
С тех пор как мы потеряли Джозефа, жить стало очень одиноко. У меня не хватало сил избавиться от его одежды. Не хватало духу даже зайти в его комнату. В этом доме он чудился мне везде.
А теперь в его комнате, в его кровати спали два мальчика. Два индейских мальчика. Такие же, как я. Даже не передать, какая меня охватывает радость, когда я слышу за стеной их детские голоса.
Не представляю, как угораздило Карла-Мартина найти на дороге двух индейских ребят в этом краю wašíču! Должно быть, это послание Великого Духа. Иначе как объяснить, что они оказались здесь, в нашем доме, который находится так далеко от индейских земель. В доме, где так сиротливо стало без голоса ребенка.
Больше года я все прислушивалась к происходящему в этой спальне и слышала лишь тишину. Пока был Джозеф, в его комнате ощущалась жизнь. Иногда ночью он издавал какой-то звук – невнятный лепет или легкий вскрик. Я понимала, что сын что-то видит во сне, и это переполняло мое сердце любовью. Я тихонько заходила в его комнату и любовалась им спящим. И молилась, чтобы его сон был принесен добрыми духами. При виде того подарка, что преподнес мне Создатель, на глаза у меня наворачивались слезы умиления.
Какой удачливой я себя мнила! Я даже не надеялась, что мне когда-то повезет стать матерью. Со мной – индейской девушкой в городе белых – юноши не обращались с должным уважением. Тут были хорошие парни, и они мне нравились. Но их матери не допускали, чтобы они за мной ухаживали. Так что мне приходилось оставаться в одиночестве. Я все мечтала, что встречу какого-нибудь юношу-индейца, но в нашем городе они не появлялись.
Всю жизнь я злилась на отца, что решил переехать в город. Там он устроился работать на железную дорогу. А мне, сказал он, будет полезно пожить среди белых людей. Не повредит, мол, узнать обычаи wašíču.
Он так и не понял, насколько это ранило мне душу. Сам он вырос в резервации. И у него там были друзья. Если бы они с матерью подарили мне братьев или сестер! Но у меня не было ни тех, ни других. Я всегда была одна. И если б не Ида, я бы, наверное, наложила на себя руки.
Ида намного меня старше. И она, как и я, из индейского народа. Она сделалась моей лучшей подругой. Жила она тогда в том же городе, но училась в интернате для индейцев, и потому в течение учебного года я ее почти не видела.
У Иды были бабушка с дедушкой, которые жили за городом. Они были богатыми индейцами и владели большим двухэтажным особняком. Летом мы ездили к ним на велосипедах и играли в их доме. У них имелось много разных индейских штуковин: барабаны, заспинные доски для младенцев, всевозможные поделки, вырезанные из «трубочного камня»[26]. Дедушка Иды привез все это с их родины, из Миннесоты. Говорил, что хотел сберечь индейские корни и древние ритуалы.
Мы с подругой поднимались на второй этаж и
