сейчас научилась снова улыбаться, но в моей улыбке всегда сквозит печаль. И из-за этого мне стыдно, когда я вижусь с Идой.
Почему я не могу его отпустить? И разве это неправильно – так крепко цепляться за материнскую любовь?
Ида говорит, что в интернате мне отравили душу и что я слишком много слушала христианских священников. Говорит, что я смотрю на все глазами wašíču, у которых жизнь – это лишь промежуток между рождением и смертью, и ты боишься того, что существует за ее пределами. Ида уверяет, что я не стала бы так глубоко горевать, если бы воспринимала все это, как принято у индейцев: что наша земная жизнь – только малая часть всего пути и что Джозеф всего лишь пошел по своей стезе дальше, оставив позади земную плоть. Я спросила ее: «Почему же тогда мы скорбим, если это всего только малая часть нашего пути?» А Ида объяснила: это потому, что скорбь – удивленный крик нашего духа, когда кто-то, кого мы очень любим, решает вдруг перейти от нас в другой мир. Она говорит, что траур – это хорошо, и мы должны всей душой его носить, а потом с легкостью снять. Что желание крепко держать за руки дух ушедшего в порядке вещей и что они тоже хотят держаться с нами за руки, и наблюдать за нами, и заботиться о нас. Потому что они знают, что мы по ним тоскуем. Но потом они должны отвернуть от нас взор и обратить его вперед, к собственному дальнейшему пути. И нам следует их отпустить.
Вот почему, когда я увидела, как из фургона Карла-Мартина вылезают два мальчика, мой дух начал плакать и петь одновременно. Это сразу побудило меня вспомнить о Джозефе – и в то же время я наблюдала, как мне навстречу направляются две новые души. Карл-Мартин вовсю улыбался – а его улыбки я не видела с того дня, как мы потеряли сына.
Вечером мы проговорили допоздна, как когда-то давно, когда мы только встретились. Не иначе как дух Джозефа побудил нас к откровенной беседе. С тех пор как умер сын, Карл-Мартин не желал ни о чем разговаривать. В его порядке вещей – проститься с покойным, предать его земле и оставить в прошлом. Он замкнулся, запер створки к своему сердцу и зажил с болью внутри. А я осталась скорбеть с открытым сердцем одна.
Я пыталась с ним поговорить, но муж не желал меня слышать.
– Мы можем родить еще детей, – сказала я однажды.
– Мы уже слишком старые, – отрезал он. Затем отвернулся, и больше я его глаз не видела.
Вплоть до вчерашнего дня, когда появились эти двое пострелят. В глазах у Карла-Мартина заблестели слезы. Мальчики будто сняли с его сердца камень.
И теперь эти ребятки – в соседней комнате. Я ощущаю их присутствие. Они словно живой огонь, греющий мне душу и дающий умиротворение. Я даже мысленно вижу, как они лежат в кровати Джозефа, укрываясь его одеялом – чистенькие, умытые, притулившиеся друг к другу, в одежке Джозефа. Сперва, увидев старшего мальчика после купания в рубашке и брюках своего сына, я заплакала. Но теперь мой дух поет, радостный от увиденного. Так замечательно, что они здесь оказались! Это чудесный подарок, поднесенный нам Творцом.
– Что же нам с ними делать, Карл-Мартин? – спросила я. – Ведь нам следует отвезти их домой? Их домашние, наверно, места себе не находят от волнения.
Видно было, что Карл-Мартин напряженно размышляет над этим вопросом.
– Это так, – ответил он. – Но здесь кроется нечто такое, чего мы не знаем. Старший сказал, что они якобы едут в Гайавату навестить дедушку.
Мне известно было, что это за место. Тюремная больница специально для индейцев. И закрыли ее уже много лет назад.
– Нам надо узнать о них больше, – продолжил Карл-Мартин. – Поговори с ними ты. Тебе они доверяют.
– Может быть, прямо сейчас? По-моему, они еще не спят.
Тогда он коснулся ладонью моей щеки:
– Не надо. Утро и так уже совсем скоро.
В ту ночь Карл-Мартин снова любил меня. И как же хорошо было вновь ощущать его близость.
Чинить обувь белым людям
Леви
Когда я проснулся, в комнате было уже совсем светло. Рубена рядом не оказалось. Мистер Боунс тоже пропал. За окном уже не летала пыль. Ветер стих. Стоял ясный день.
Я спустился по лестнице вниз. Еще ни разу я не бывал в доме со вторым этажом – разве только в интернате.
Жена фермера сидела за столом и нарезала хлеб.
– Доброе утро, Леви, – поздоровалась она. Причем на языке wašíču.
– А где мой брат? – спросил я.
Дедушка говорит, что я его защитник. А значит, всегда должен думать в первую очередь о нем.
Женщина указала на дверь. По-нашему указала, губами. И от этого мне на душе стало теплее.
Рубена я увидел на заднем крыльце рядом с Мистером Боунсом. Брат сидел, приобняв пса, как друга, и что-то тихо ему говорил. Слова мне не удалось различить. Наверное, они были на собачьем языке.
Мужчина отсутствовал, была только его жена. И от этого жилище казалось индейским.
– Иди сюда, Леви, – позвала она. – Садись ко мне поближе.
На плите жарился бекон.
Я сел на стул возле стола. Она устремила на меня долгий взгляд, словно глазами удерживая меня на месте.
– Расскажи мне, Леви, – заговорила она, – почему вы здесь оказались?
Мне хотелось отвести взгляд, ничего не отвечая. Но она сидела в ожидании ответа.
Я попытался промолчать, но ее слова все равно никуда бы не делись. Она будто поставила их между нами.
– Мне ты все можешь рассказать, – добавила она.
– Мы просто шли по дороге. По пути в Гайавату.
Она протянула ко мне руку через стол и очень нежно коснулась щеки.
– Ты лакота. Тебе не пристало лгать. Ложь скорей свойственна белым людям. Гайавату закрыли уже лет двадцать назад. Теперь скажи мне как есть: зачем вы сюда приехали?
Я ощутил в ней настойчивую силу духа. Слова во рту застыли, как тяжелые камни.
Женщина буквально впилась в меня взглядом.
– Зачем?
Я рассчитывал, что смогу отмолчаться, как обычно делал с белыми людьми, и она от меня отстанет. Но она тоже была лакота. И ее молчание оказалось сильнее и дольше моего.
– К нам приехали белые люди от интерната, чтобы забрать брата, – с трудом выдавил я. Мне сделалось страшно. – И мама велела нам бежать.
– И куда вы бежите?
Мне не хотелось об этом говорить. Я вообще никому этого не сообщал. Даже Рубену. Это я
