веселой улыбкой.
Третий чем-то напоминал того самого молодого армянина, который только что порывался здесь выкупить книги: в его взгляде Тимур уловил ту же скромную простоту, ту же спокойную печаль.
Тимур заметил, что у костлявого генуэзца один сапог еще покрыт пылью, а другой обтерт, и видно – наспех: головка обтерта, а голенище осталось в пыли. Блестели лишь узкие полосы в подъеме, натертые ремешками шпор.
Тимур не любил этой христианской привычки смотреть собеседнику в глаза. А генуэзцы смотрели, и Тимуру приходилось говорить с ними, напрягаясь. Не мог же он чего-нибудь требовать от них, не умея смотреть чужим людям в глаза!
Старший из них, много раз бывавший на иранских базарах, говорил по-фарсидски – переводчик не требовался.
Другой, с костлявым лицом, лишь время от времени вставлял фарсидские слова, но понимал всю беседу.
Они везли бархаты и сукна, мелкое оружие – кинжалы, короткие мечи, – узорчатые шерстяные ткани, несколько кусков парчи, изделия из серебра и стекла – украшения и утварь. Они знали, чем прельстить иранских купцов.
Они встретили караван императора Мануила Палеолога, направлявшегося к франкскому королю за помощью против Баязета. В Генуе они видели людей Баязета, прибывших на генуэзские верфи и к корабельщикам Генуи и Венеции проведать, нельзя ли там нанять или купить корабли и сколько там найдется кораблей. Султану галеры надобны для осады Константинополя.
– Для осады Константинополя? – переспросил Тимур.
– Истинно так, государь.
– Откуда знаете, что для осады?
– Люди Баязета – это наши же генуэзцы. Двое из них, правда, армяне. Послал их Баязет, но мы их давно знаем, давно с ними торгуем. От нас им незачем таиться. С ними двое османов, но они даже не понимают нашего языка.
– И что же… эти корабли? Найдутся?
– Такую цену сулят, что купцы не устоят. Сами понимают – губят христианское дело, но галеры, пожалуй, дадут: как откажешься? Выгодно, слишком выгодно, чтоб отказаться!
Костлявый добавил:
– Баязет, когда Константинополь возьмет, там в одном храме золота больше, чем во всей Генуе. Возьмет – рассчитается.
– Да, расход оправдает! – согласился Тимур.
– О, еще бы!
– А в Константинополе что?
– Страх. Молят помощи во имя Христово. Хотят нанять наше войско. Тысячи четыре наберут. А у Баязета под Никополем было более двухсот тысяч! В городе страх. А в Пера и в Галате, где наши живут, – нужда, голод. Есть нечего. Торговать нечем! Разорение. Голодные люди не защитники. Им нечего защищать. Город чужой, есть нечего. Император побежал за помощью, а братец его Иоаннис Палеолог, правитель города, призывает людей к обороне. Людей призывает, а самим жрать нечего! Кто же к нему соберется?
– Значит, против Баязета Константинополь не устоит?
– Нет сил противиться!
– Значит, корабли ему на осаду нужны?
– Без кораблей какая ж осада, если с моря город будет открыт?
– А ваши короли, христианские владыки, не помогут?
– Не слышно. Это лучше нас монахи знают. С нами доминиканские монахи едут. У них и письмо к вашей милости.
– Какое?
– Не знаем: это их дело. Но, слышно, от короля.
Младший из генуэзцев, менее терпеливый и еще равнодушный к делам королей, к осадам городов и войнам, еще не понявший, что торговля и войны, купцы и короли, как две руки, связаны общей грудью, единым сердцем и одной головой, сказал:
– О великий государь! У нас хороший товар. Хорошему покупателю мы можем показать редкостнейшие вещи!
Тимуру уже не терпелось остаться одному и разобраться во всем этом ворохе вестей.
– Завтра я посмотрю. Завтра я позову вас.
Он отпустил их и, упершись в подушку, задумался.
Светильники вынесли. Осталась гореть лишь одна свеча.
Продолжая думать о Баязете, в ответ каким-то своим мыслям, он сказал:
– То-то!
Он думал о Баязете. Много собралось вестей за этот вечер. Но все они укрепляли уверенность, что одним рывком победы у Баязета не выхватишь. К такому врагу надо исподволь подбираться. Исподволь и хорошенько собравшись с силами!
Измученное многими днями безудержного пути, бессонными ночами, да и всем нынешним долгим днем, тело отказывалось повиноваться Тимуру – оно так отяжелело, так хотело тепла и покоя, что руку поднять не было сил…
Воины придвинули ему подушки. Накинули на него стеганый шерстяной халат…
И наконец тихая, похожая на далекую песню, полудрема овладела им.
«Хорошо бы позвать певца, чтобы пел какой-нибудь неторопливый, мудрый маком под тихий плеск струн».
Но сил не было даже приказать, чтобы привели певца.
Замерцало что-то мирное, светлое, подобное морю… Корабли…
– Корабли Баязета!.. Сперва на Константинополь, а потом… Трапезунд… Письмо! От кого? Письмо откуда?
Еще не успели отойти воины, укрывавшие его халатом, a он уже стоял, скинув халат, откатив подушку, и кричал:
– Где Шах-Мелик? Сюда его! И в этой… как ее?.. Трапезной, что ли?.. Настелить ковры. Свечи туда! Все там прибрать. Скорей!
Шак-Мелик, еще занимавшийся армянским выкупом, замешкался.
Тимур снова послал на ним, нетерпеливо расхаживая по келье, как тигр по клетке.
Шах-Мелик явился, идя усталой, хотя и почтительной поступью. Тимур в гневе сам пошел ему навстречу: он не терпел, чтобы, получив его приказание, полководцы выступали степенно – они должны были бежать, а сев в седло – мчаться! Война не терпит медлительных людей. Никакой подвиг не свершается неторопливо. Победа подобна степному жеребцу – ее надо обскакать, чтобы заарканить. И чтобы заарканить на всем скаку, у нее по глазам надо понять, куда она кинется, куда вильнет. Кто хочет побеждать, должен быть неутомим, стремителен, знать, чего хочет. И немедля кидаться на то, что хочет взять!
– Где был?
Удивленный Шах-Мелик кивал куда-то за дверь:
– Там!..
– Где эти… как их. Где они?
– Взяли свой выкуп. Восемь десятков я велел выпустить. Они спешили уйди… Только молодой – опять книги…
– Какой выкуп? Я тебе о тех, что из Трапезунда.
– Но они уже были здесь.
– Монахи! Монахи с письмом…
– Купцов подняли с постелей, привели. А монахам сказано: быть здесь к утру. Я сказал монахам: «Повелитель устал. Придите завтра к утру».
– Ты пускаешь слух о нашей усталости? А? Баязету нужна наша усталость, наша болезнь: он спокойнее будет! А? У монахов письмо!
– Призвать их?
– В трапезную. Чтоб видели: мы бодрствуем. И светильники туда, ковры… и созвать… Кто тут у нас?
– Царевичи в походе, государь. Еще не вернулись.
– И сейчас же! Я иду туда. Зови монахов, веди их туда ко мне!
Он пошел бодро, молодо вскинув плечи. Только раз, переходя двор, поскользнулся на свежем снегу, но устоял на ногах и еще быстрее кинулся к дверям трапезной.
Длинный узкий, каменной тяжести стол был отодвинут к стене. Каменный пол застелили нарядными ширванскими коврами. Десять светильников стояли, образуя неширокий проход, как в саду между цветущими кустами.
В глубине поставили походное седалище, иранское, по черному лаку расписанное золотистыми листьями и розовыми соловьями.
Тимур один вошел и прошелся по ковру между светильниками.
Он
