устно через брата Сандро, сообщали нам. Благодарение вам за милостивые пожелания и приветы, а также за многие милости, дарованные вами многим христианским людям, нашим подданным, беспрепятственно посещающим ваши владения по торговым делам, а также по делам веры. Мы готовы столь же содействовать выгодам ваших людей, буде посетят наши земли, где представится надобность, в той же мере, как это угодно вам, и даже более, если будет нужно.
Дано в Париже в третий день июля, в год Господа нашего Иисуса Христа тысяча четырехсотый».
Тимур слушал, вдумываясь в каждое слово.
– Редифранс пишет, якобы брат Франциск скажет нам о великой победе доблестного короля.
– Великая победа; великая победа! Император Византии воззвал о помощи, и наш благочестивый король внял его мольбам. В год Господа нашего тысяча триста девяносто девятый король наш отправил на помощь императору Мануилу маршала Бусико и с ним две тысячи рыцарей и отважных воинов на семнадцати кораблях. Они привезли изголодавшемуся народу в Константинополь много хлеба и поддержали дух наших братьев в Галате и в Пере. Воины сошли с кораблей в Константинополе и заняли многие селения и крепости по Босфору и по Геллеспонту. Османы бежали оттуда, и это очень подняло дух наших людей. После таких побед император Мануил спокойно выехал, дабы посетить христианские королевства.
Франциск, дожидаясь, пока Сандро переводил его рассказ, вглядывался в лицо Тимура, пытаясь понять, какова сила этого рассказа, оценит ли «повелитель монголов» доблесть франкских героев.
Темное лицо Тимура ничего не выразило.
Франциск сказал:
– Наш благочестивый король полагает благом, если великий эмир ударит Баязито со своей стороны. Он предлагает союз и помощь.
Этих слов Тимур нетерпеливо ждал. Его бровь чуть шевельнулась, и Франциск оценил это как добрый знак.
– Мы напишем победоносному Редифрансу, – ответил Тимур. – Да будет вражда к этому турку постоянной в сердце вашего эмира. Мы поможем рыцарям, когда ваш милостивый король призовет прочих королей и рыцарей для удара по турку со своей стороны. Это поможет нам. Это приблизит победу. Об этом мы напишем, когда Иоанн-епископ пошлет человека к своему королю. Скажите об этом Иоанну в Султании.
Подданным французского короля принадлежали и Галата, и Пера, торговые пригороды Константинополя. Французский король правил в те годы Генуей и Венецией, и его слово могло удержать купцов от аренды или продажи кораблей Баязету.
Но с этим делом медлить нельзя. Нужно послать письмо, не дожидаясь, пока доминиканцы съездят в Султанию.
– Кто из вас отвезет королю мой ответ?
Доминиканцы, переглянувшись, молчали.
– Сейчас же, завтра же!
Доминиканцы колебались.
– Кошелек золотых вам на дорогу и хорошие подарки вашему королю. Как, брат Сандро?
Этот разбойник внушал больше доверия. Тимур показал на него Шах-Мелику:
– Собери его в дорогу. Выдай все, что надо. Письмо он утром получит. Пусть утром скачет назад в Трапезунд – и айда в Париж, на полном скаку! – и неожиданно для растерявшихся монахов спросил у Франциска: – А в Галате у вас, слыхать, голод? Люди мрут?
– Очень голодно.
– То-то.
Он отпустил их, не сомневаясь в их согласии на поездку. Решение было найдено – ударить Баязета сразу с обеих сторон! Тут уж никакая хитрость, никакая молниеносная быстрота его не спасет.
Только отпустив монахов, он заметил, что в келье мерцает голубой свет: брезжило тусклое арзрумское утро, и отсвет снега пробился сквозь щель окна в эту остывшую, захолодавшую келью.
Тимур вслед за монахами вышел наружу. Послушал, как зацокали по мерзлой земле подковы. По звуку стальных подков узнал, что монахи приезжали на своих лошадях. Копыта Тимуровой конницы, подкованной более плоскими, железными подковами, стучали иначе.
«Что же это они, не пожелали прибыть на моих лошадях? Блюли достоинство своего короля, что ли? Редифранса!..»
Он привык этим странным именем называть короля Франции, ибо принял за королевское имя слышанный от генуэзских купцов титул Карла – ре ди Франс.
Подковы смолкли, когда всадники свернули на улицу, немощеную, скованную ночным заморозком. Весь Арзрум, плоский, прижатый к земле, безмолвно расстилался в утренней мгле. Хмурый, неприютный город, лишенный деревьев, кое-где приподнимал купола древних храмов да несколько башен с осыпавшимися вершинами.
Вдруг Тимура поразил крик о помощи, резкий в этой предрассветной тишине.
Он обернулся.
С краю двора, у трапезной, казначей хлестал пытавшегося заслониться руками курда плеткой по лицу, по голове, по бритому темени. Кожа кое-где треснула, потекла кровь…
Другой курд побежал было к казначею, протягивая перед собой руки, моля о пощаде.
Но прежде чем второй добежал, казначей выхватил саблю и глубоко врезал ее между плечом и шеей повинного курда. Он разрубил бы и второго, но его удержали собравшиеся воины.
Тимуру не хотелось идти к себе в келью. Обойдя толпу, он вошел в трапезную и велел привести казначея.
Казначей явился, пытаясь утишить свое возбуждение, но странно вздрагивал, как это бывает у детей после плача.
– Что у тебя?
– О великий государь! Я виноват, я виноват, я виноват!..
– Говори!
– Эти курды воры! Грабители!.. Я, как стало светать, позвал здешнего ученого-армянина. Взяли по факелу, пошли в подвал. Вчера армяне пристали: продай книги, продай книги! А книг-то мы не разобрали. Надо было глянуть, что за книги. Надо было вспороть мешки да оценить каждую: по книгам – и цена. Армянин – книгочей, в этом деле сведущ. Гляжу, курдов на страже только двое, да и те не снаружи, а в сторожке спят. Остальные где? Не знают. Отпираю подвал, а оттуда ветром на нас! Такой ветер – бороду мне к груди прижимает, факелы задувает – сквозняк! Спустились, глянули, а из подвала – другой ход, дверь нараспашку! Вот и несет ветром. Я – за мешки. Которые с одеждой – пятьдесят семь мешков – все целы. Которые с книгами – тех нет. Бегу к выходу, а он у них из подвала – прямо на огород. На снегу поперек гряд – следы. Бежим по следам – что такое? – двое монахов зарубленных, армянских. Третий еще жив, ползет по снегу. «Кто тебя?» – «Курды из стражи». – «А почему ты здесь?» Слово к слову – понял: монахи здешние ночью через черный ход, о котором нам не сказали, выволокли мешки с книгами. А курды из стражи их увидели – да на них! Двоих зарубили, третьего не добили, остальные разбежались, ушли. И курды, ухватившись за те мешки, тоже ушли. Я кинулся к этим, которые спали. Стал спрашивать, а они проспали, ничего не могут сказать. Вот я на них и напал, не стерпел.
– Где же мешки?
– Бегу искать.
– А армянин, который с тобой был, не знает? У них сговору не было? Они ведь все заодно.
– Не спросил. Я его сгоряча к первым двум привалил.
– Горяч!
– Государь! Великий! Я виноват! Я виноват… Я их
