мне уточнить ваши слова, обобщая их смысл: «поступок дипломатического согласия». Ничего не отдав, мы становимся кредиторами. Мы дает в долг немного земли, немного умеренности и множество терпения.
Он посмотрел всем в лицо.
– Впрочем, любезные господа, установление мира на этой земле не завершается благодаря одному только Конгрессу. А человек – и вы, изучавшие право, знаете об этом гораздо лучше, чем я, – при жизни своей никогда не отдает наследства. Давайте подождем, по крайней мере, пока он заболеет…
Теперь они уже были вынуждены согласиться. Впрочем, в глубине души они считали это естественным. И ему было поручено вступить в контакт с прусской делегацией, с графом Гартенбергом, чтобы подготовить общий фронт самых дьявольских – якобы – уступок…
Всенощная по вопросу о ликвидации торговли неграми была особенно впечатляющей. Первым выступил лорд Кэслри, который провозгласил желание Великобритании защищать на всех географических широтах во имя того, что цивилизованное человечество называет «творческим духом», всякое двуногое существо, которое ценит ее искренность, равно как и теплоту солнца, – где бы это существо ни находилось и сколь жалким ни было… Князь Меттерних не стремился говорить много. Это не было его стихией. В салоне княгини Черниной его оправдывали: «Тема эта ему не особенно по душе. Ему нравилось защищать только то, что бело». С другой стороны Штакельберг, которого предпочли Головкину в последнюю минуту, проявил себя, естественно, «честолюбивым» оратором, однако всегда найдется кто-нибудь более посредственный, чтобы восхищаться нами. Услышал он и похвалы – от женщин, разумеется, не особенно много, поскольку вот уже много времени был неповоротлив из-за ревматизма…
На следующий день Иоанн поднялся несколько позже обычного. Ему хотелось несколько отдохнуть, успокоиться после напряженной «деятельности» последних дней. Еще вчера в полдень, а затем во время ужина он отрабатывал с графом Гартенбергом «окончательные взгляды» относительно их добрососедства. К вечеру он рассчитывал съездить в Шенбрунн, чтобы повидаться с Роксаной, но тут неожиданно явились с визитом его друг Василиу и Стефанос Коммитас. Василиу только что вернулся из Мюнхена, куда ездил, чтобы устроить в неврологическую клинику своего приемного отца. А Коммитас пришел попрощаться, поскольку уезжал преподавать в Бухарестской Академии.
Не виделись они давно. Ему сообщили, что Этерия старается во что бы то ни стало исполнить свои обязательства относительно стипендий и отправки книг в Афины, Амбелакии, на Афон и в Кидонии. В последние дни Коммитас подарил тысячу томов «Энциклопедии греческих наук», попросив отправить двести на его родину, в Кофы.
Они вместе пили чай, обсуждая отдельные события Конгресса. Упорное желание Меттерниха исключить все, что не имело отношения к «равновесию» Европы, держало венскую общину в напряжении. Восток, – говорил он с неким добродушием, – пребывает в библейском спокойствии. К чему же нарушать этот ритм? К чему устраивать новые крестовые походы, когда нам некого распинать на кресте?..
Он не стремился утешать этих двух образованных греков, но в то же время вид его указывал, что он не исключает это:
– Не думайте, друзья, что Вена установит что-либо окончательно. Считайте, это своего рода предварительным соглашением… Наберитесь только терпения и веры в Бога. Греция не останется всего лишь идеей. Это зависит от нас. Верьте в себя…
Они подарили ему отличительный знак «Любителей Муз» – золотой перстень. Так они и провели время до полудня, забывшись среди разного рода странных историй и грез о будущем Греции…
Как спокойны были сумерки в тот таинственный час слияния с темнотой.
В глубоком одиночестве погрузился он в свои думы, а доносившиеся из соседней квартиры спокойные звуки сонаты Гайдна, чистые и лишенные какой-либо страсти, взяли его на свои крылья и унесли в странствие среди тщетных деяний человеческих… Они казались голосом, сотворенным из нежного укора и ласки и вопрошавшим, что он решил о своем собственном будущем, которое исчерпает его человеческую сущность… Отдать, рассеять все! А затем возвратиться в совершенной наготе и полном одиночестве к самому себе, поскольку некогда он пренебрег собой, ища убежища в другом месте. Отдать и рассеять все, совершенно все! Наше «я» не есть ли та высшая вершина, на которую взойдет некогда душа наша, чтобы, пребывая там, в вышине, вершить суд над своими тщетными делами?.. Последняя подруга в мире человеческом просит только доверить ей просто и честно последнее «Прости» расставания: да не возникнет у нее желания соблазнить его! Этого он никогда ей не простит, потому тогда он останется в полном одиночестве, а она – в совершенной наготе. Пусть она попрощается с ним, как благородная возлюбленная, отправляющаяся к иной пристани, рабыня тиранического закона перемен… Да… Она останется в обществе вещей, постаревших в ее руках. Он проводит ее в самых лучших нарядах своей памяти, и она уйдет нарядная, навечно оставаясь с ним, уже оставив в руках его свой старый, бесценный плащ…
– Но почему ты говоришь только о моем уходе и помышляешь только о нем?
– К сожалению, любимая, каждый из нас должен готовиться к уходу другого в тот час, когда уверен, что надежно удерживает его рядом с собой…
На следующий день в посольстве он получил почту. Это были какие-то документы из Петербурга и письмо от Александра Стурдзы. Вестей от него не было давно, однако все о деятельности Иоанна там знали из газет. А его здоровье? Роксана писала им, что в последнее время его мучают головные боли. С отцом все в порядке, мать чувствует себя превосходно. Правда, вынужден сообщить и нечто совершенно неожиданное: граф Эдлинг, с которым они познакомились в Петербургском посольстве, просил у отца о чести получить руку Роксаны. После свадьбы сестры он думал жить где-нибудь частным лицом, возможно, и в России, что вполне естественно… Итак? Отец нашел это «приятным» и любой строгий наблюдатель мог бы согласиться с ним… В последние дни они ужинали вместе с графом Августином Каподистрия. Действительно, и этот Каподистрия кажется тоже весьма «своенравным», поскольку и он, в свою очередь, оставил сельское хозяйство ради политики… Итак? Что он думает по поводу «приятной» новости? Ведь он стал уже своим в их доме и должен высказать свое мнение.
P.S.
«Здесь ходят слухи о некоей организации, якобы национальной, которую одни называют “Любителями муз”, а другие “Друзьями”. Особо популярна она в Одессе, среди торговцев зерном. Наиболее благоразумные усматривают в этом жест отчаяния, который снова повергнет в кровопролитие наш несчастный народ. Известно ли тебе что-либо об этом?»
Объявив в качестве предлога, что он желает поработать, Иоанн заперся в посольском кабинете. Он стоял посреди комнаты, погрузившись в раздумья.
Что он дал Роксане
