власти побольше. Сталкивал лбами дальних родичей, ссорил близких, отъезжал то в Псков, то в Новгород, откуда его гнали, а он снова лез и снова смущал и только сейчас понял, что расплачивается ныне за свою неуёмную страсть раскачивать сложившийся порядок. Понял, проехав по сельским пепелищам, по разрушенным городам, по новым погостам с неосевшими могильными холмиками, под которыми гуртом, второпях отпетые, лежали те, кому не удалось избежать ни татарской стрелы, ни татарской сабли. Да, он сохранил свою дружину, уведя её с кровавого Батыевого пути, но сколько осиротевших, погоревших и искалеченных свалилось на него и в стольном городе, и в других растоптанных городах. А ведь была ещё ранняя весна, и уже не было прокорма для скотины и еды для людей. И в обычные-то годы в это время пустые щи хлебали, а ныне…
— Гость к тебе, великий князь, — доложил появившийся боярин. — Из Смоленска спешит.
— Зови.
У Ярослава не было особых забот в Смоленском княжестве, но за Смоленском стояла Литва, с которой приходилось считаться. Ещё до Батыева нашествия он приметил умного и весьма наблюдательного купца-смолянина, поговорил с ним с глазу на глаз да и сбросил ему мытные налоги в обмен на новости с Запада. Толковый оказался мужчина, довольно знал и по-литовски, и по-польски, и по-немецки, умел слушать, видеть и помалкивать.
Купец вошёл степенно, степенно перекрестился, степенно отдал князю низкий поклон, коснувшись пальцами пола.
— Садись, Негой. Где бывал, что видел, что люди говорят?
— Был в Полоцке, великий князь. За Полоцком — рать литовская, видел сам. сено им поставлял. Слыхал, на Смоленск идти хотят, а потом и к твоим землям. О Вязьме много говорили.
— И меня уже не боятся? А ведь трепал их, помнить должны.
— Считают, что тебя, великий князь, добро татары потрепали. Ежели возьмут Смоленск и Вязьму, Москва следующей будет.
— Добрые вести, Негой, очень добрые. — В бороде Ярослава блеснула прежняя улыбка, бледная, полузаметная и не обещающая ничего хорошего. — Я с лихвой оплачу твои товары, а ты немедля вернёшься в Вязьму. И будешь громко жаловаться, что у нас полный разор, торговлишка захирела, ратников уж и не набрать, а князь, мол, увёл свою дружину в Новгород.
— Все исполню, великий князь. Ежели нет повелений, дозволь удалиться. Сегодня же уведу обозы в Вязьму.
Негой отдал полный поклон и тут же вышел. Князь хлопнул в ладоши и, не оглядываясь, сказал возникшему в дверях боярину:
— Яруна ко мне. Одного.
Когда Ярун вошёл, князь старательно писал тростниковой палочкой. Он любил писать и никогда не занимал писцов личной перепиской.
— Где татарин?
— Твоими скакунами любуется. С ним Сбыслав.
— Сбыслав. Почему так назвал?
— Мила велела перед смертью. Чтоб слава его сбылась.
— Отдыхать тебе не придётся, — сказал Ярослав, закончив письмо. — Литва на Смоленск наседает. Отвезёшь повеление Александру, пусть идёт на княжение в Новгород со своими отроками. Приглядывай за ним, Александр горяч, бабка у него — половчанка.
— Коли горяч да отходчив, беда невелика.
— И разумен. Разумнее Федора.
— Упокой, Господи.
— Знаешь, когда Федор умер? За два дня до свадьбы собственной. — Ярослав вздохнул. — И меды, что для свадьбы изварены были, на поминки пошли. Теперь Александр — старший. Андрей молод и бестолков. А с новгородцами надо — с толком. — Князь протянул свиток Яруну, задержал в руке. — Самолюбив Александр по молодости своей, но разумное слушать умеет, не в пример Андрею. Повеление отдашь лично.
— Все исполню, князь Ярослав.
— И о татарине. Почему он в христианство переметнулся?
— А он и был христианином, только другого толка. Говорит, в степи много таких.
— Дай-то Бог. — Князь помолчал, припоминая, не забыл ли чего сказать. — Отобедаете, поспите, как обычай велит, и — в дорогу. — Ярослав вдруг порывисто поднялся, обнял Яруна, трижды расцеловал, сказал тихо: — Прости, Ярун, Бога ради, прости за Милашу.
— Не простил бы, Сбыслава бы не привёл.
— Тайну Сбыслава в сердцах сохраним. Братоубийства боюсь, раздора боюсь, смуты боюсь. Нам сейчас покой нужен, Ярун. Ступай, ещё успеем проститься.
Ярун молча поклонился и вышел.
5
Конюхи прогуливали княжеских лошадей в большом конюшенном дворе, где и застал Ярун своего анду и Сбыслава. Юноша с горящими глазами смотрел, как игриво бегают по кругу молодые выхоженные кони.
— Красота-то какая, отец! — восторженно сказал он. — Особо вон тот, чалый.
— Добрый аргамак, — согласился Чогдар. — А под седлом не ходил. Видишь, как голову задирает?
— Эх, поиграть бы с ним… — вздохнул Сбыслав
— А усидишь?
Все оглянулись. У ворот стоял князь Ярослав.
— Усижу, великий князь.
— Подседлайте чалого.
— Дозволь без седла, великий князь, — взмолился Сбыслав.
— Вот как? — Князь улыбнулся. — Добро, коли так. Если три круга на нем продержишься, подарю. Взнуздайте ему коня.
— Великий князь… — Сбыслав задохнулся от радости. Пока конюхи втроём взнуздывали горячего аргамака, Чогдар сказал несколько слов, которых Ярослав не понял. Но Сбыслав быстро ответил на том же языке, и князь негромко спросил Яруна:
— Сбыслав понимает татарский?
— Анда его научил, — улыбнулся Ярун. — А ещё кипчакскому и арабскому. Хороший толмач будет, князь Ярослав.
Взнузданный жеребец яростно грыз удила, нервно перебирая передними ногами, вздёргивал головой, не давался, и его еле удерживали двое рослых конюхов. Сбыслав сбросил верхнюю одежду, перемахнул через загородку, прыжком влетел на спину неосёдланного коня.
— Пускай1…
Конюхи бросились в стороны, одновременно отпустив удила, и жеребец, пытаясь сбросить непонятную тяжесть со спины, резко поднялся на дыбы, громко заржав. Но Сбыславу не впервой было укрощать непокорных: он успел припасть к лошадиной шее и, коротко подобрав поводья, резко рванул их вниз Чалый с места сорвался в карьер, то вдруг взбрыкивая, то поддавая крупом, но юноша был цепок, как кошка, всякий раз вовремя чуть отпуская поводья, что заставляло аргамака сразу же рваться вперёд.
Так продолжалось почти два круга. Чалый пытался во что бы то ни стало сбросить седока, а всадник стремился не просто усидеть, но и убедить жеребца, что самое лучшее для него — покориться воле наездника. Все конюхи, сам великий князь, Ярун и Чогдар, позабыв о прочих делах, уже не могли оторвать глаз от захватывающего поединка яростного жеребца и упрямого ловкого юноши
— Ты учил? — спросил Ярослав.
— Чогдар,
