и тысяча других занятий, которым с усердием предаются люди, её облик — казалось излишним. Без Великой Матери, которая рожает детей и заставляет плодоносить землю, погасла бы даже молния мужчины Зевса и ничему не помогла бы бесплодная мудрость девственницы Афины.
— Видишь? Ещё один восточный талисман! Фригийские и халдейские маги вершат жуткое колдовство с помощью этих фетишей, — сказал Аррианий.
— Может быть, но я сильно сомневаюсь, если их покупают у Рустикия у въезда в город, где останавливаются повозки, — скептически заметил Аврелий и подробно рассказал о результатах своего короткого расследования у пирамиды Це-стия.
Ритор, казалось, растерялся.
— Нов таком случае… — смущённо пробормотал он.
— В таком случае, если кто-то убил твою родительницу, то сделал это, конечно же, не с помощью колдовства. Я не готов верить, что Испул-ла умерла из-за подобного ухищрения. Так или иначе, я лучше подожду, что скажет врачеватель, прежде чем стану делать какие-либо выводы. Объясни-ка мне лучше, почему ты так убеждён, что сам являешься целью покушений?
— Когда мы говорили с тобой прошлый раз, я не всё открыл тебе, — признался Аррианий, и Аврелий приготовился заново выслушать печальную историю событий. — Я солгал, заверив тебя, будто сжёг письмо, которое получил после смерти дочери… Оно цело, вот смотри! — сказал он, протягивая свёрнутый рулончиком листок пергамента.
«Я мёртв, твоя дочь мертва, умрёшь и ты… ЭЛИЙ», — говорилось в коротком послании.
— А вот это я нашёл сегодня утром под дверью…
«Сначала дочь, теперь мать. Когда настанет черёд Арриания? ЭЛИЙ».
Патриций очень внимательно осмотрел оба листа. Заметно было, что папирусы клали на восковую дощечку, очевидно для копирования. Аврелий долго ощупывал их, прежде чем вернул в дрожащие руки ритора.
— Элий, значит? Наверное, был каким-то родственником Элия Корвиния, твоего зятя? — напрямую спросил он.
— Возможно, — ответил Аррианий. — Они были из одного клана, как и тысячи других людей. И потому могли даже не знать друг друга.
— Любой, кто слышал об этом старом скандале, мог написать такое, — решил патриций.
— Нет, Аврелий! Это почерк Элия, я узнаю его! — с волнением воскликнул ритор.
— Хорошая у тебя память, однако, ведь столько времени прошло… — осторожно заметил патриций. — Если так уверенно утверждаешь, то, наверное, часто видел его почерк… Странно, однако, потому что, насколько мне известно, ко времени того судебного процесса ты уже давно не преподавал и упражнения этого ученика должен был проверять его классный учитель…
— Ну, в общем… по правде говоря, я писал ему несколько раз, совершенно невинные письма, разумеется. Хороший воспитатель должен побуждать своих учеников к занятиям…
— Понимаю, — устало улыбнулся Аврелий. — И подумать только, ты так часто читал и перечитывал ответы Элия, что помнишь его почерк до сих пор.
— Что ты хочешь этим сказать? Обвинение, и ты это знаешь, было необоснованным. Суд доказал мою невиновность!
— Ох, ну конечно… Но если дело обстоит так, то почему ты думаешь, будто юноша постарался выбраться из Тартара — а предприятие это весьма непростое, — чтобы отомстить тебе? Ты удивляешь меня, Аррианий. Ты же прекрасно знаешь, что бы там ни придумывали мифы, ещё никто никогда не возвращался из загробного мира.
— Я не настолько глуп, благородный Стаций, — ответил ритор. — Я боюсь, что Элий жив и хочет навредить мне, или даже убить. Желая погубить меня, он истребляет мою семью — Лучиллу, Испуллу… Следующим может быть Оттавий. Защити его, прошу тебя!
Оттавий? Сенатор в удивлении поднял брови: а почему не Камилла? Испулла, выходит, нисколько не преувеличила, когда сказала, что молодой учитель грамматики вытеснил из сердца её сына все предыдущие привязанности: Аррианий питал к нему безграничную любовь и, конечно, чрезмерную, как зрелый человек, который уже показал, что чересчур снисходительно относится к очень молодым людям…
Но кто знает, связаны ли личные пороки ритора с преступлением. Намного вероятнее, что за всей этой фантастической историей с посмертной местью и восточными амулетами стоит лишь мелочный финансовый интерес.
— Испулла Камиллина оставила завещание?
— Да, она составила его много лет назад, когда вступила во владение парой фондов в провинции недалеко от Перузии. С тех пор не меняла его. Когда подходишь к определённому возрасту, то предпочитаешь больше не думать о смерти, наверное, потому что чувствуешь её уже слишком близко, где-то рядом…
— Смерть всегда рядом с нами, Аррианий, и ты видишь её тогда, когда меньше всего этого ожидаешь, — возразил сенатор, давая понять, что собирается прощаться.
Скривившиеся губы ритора заметно задрожали.
— Подожди! Не говори никому то, что я рассказал тебе об Элии, хорошо?
— Если бы я сделал это, ничего страшного не произошло бы. Половина Рима уже в курсе этой истории, — саркастически улыбнулся патриций.
— Моё имя, моя репутация… выходит, я всё потерял?
— Нет, конечно. Римляне очень снисходительны к чужим недостаткам в надежде, что будут прощены их собственные. Мы, осторожные квириты, хорошо знаем, что когда судишь слишком строго, то рано или поздно кончится тем, что сам станешь жертвой собственного приговора. Поэтому перестань волноваться из-за каких-то сплетен и подумай лучше о том, как обезопасить свою жизнь.
— Я не о себе тревожусь. Оттавий — это всё, что у меня осталось!
— У тебя ещё есть дочь, — напомнил патриций, который не мог понять безразличие ритора по отношению к Камилле.
— Она сильная, сама сумеет выкрутиться из любой ситуации. А вот Оттавий… — Аррианий хотел что-то добавить, но передумал и сказал только: — Я боюсь, сенатор, и за него, и за себя. В молодости я был смелым, полным решимости, как моя дочь сейчас, но с годами стал боязливым, как ребёнок, и стыжусь этого. Моя мать тоже считала меня ненормальным, и всё же у меня были и успех, и даже какая-то известность, и я старался быть хорошим сыном…
— Она умерла счастливой, Аррианий. Лишь очень немногие из пожилых людей бывали абсолютными хозяевами в Риме в ту пору, когда отец семейства мог распоряжаться жизнью и смертью всех своих кровных родственников. Теперь, когда законы это допускают и сыновья стали, наконец, свободными, но хорошо помнят свою прежнюю зависимость, они стараются как можно меньше иметь дела с родителями, ушедшими на покой после стольких трудов… В Риме полно несчастных стариков, Аррианий, а твоя мать, напротив, до конца своих дней радовалась твоей сыновней любви.
— Я тоже не умру в одиночестве, Аврелий. Оттавий не оставит меня! — воскликнул ритор столь напыщенно, что невольно казалось, будто он убеждает в этом не столько собеседника, сколько себя. — Если с ним ничего не случится, разумеется.
— Будем присматривать за твоим драгоценным молодым человеком, Аррианий, — пообещал на прощание патриций, нисколько не убеждённый, что прекрасный преподаватель грамматики
