помнит, что был одновременно и охотником. Мы забываем, что в любви – коли уж сравнивать ее с охотой – наступает минута, когда охотник и дичь меняются местами, как правило, к великому удовольствию обеих сторон.
Глава 10
Из-за комендантского часа кабаре закрылось без четверти двенадцать, а поскольку гостиница располагалась неподалеку, Алиса и Шарль решили вернуться пешком. Вокруг них сомкнулась голубая ночь, она была чем дальше, тем синей, темно-серые неосвещенные здания на Елисейских Полях с удивлением взирали на двух веселых одиноких прохожих. Улицы были пустынны, воздух не по-городскому чист: пока они танцевали, над Парижем пронеслись шквалы и ливни, и теперь он предстал им свежим, обновленным, сияющим. Ветер, видно, посвирепствовал изрядно: оборвал с каштанов молодую листву, и ее распластанная по мокрым тротуарам нежная зелень с негодованием глядела в небо.
Алиса запросто взяла Шарля под руку, по пустому городу они шагали в ногу, точно старая супружеская пара. Париж принадлежал им, Елисейские Поля плавно понижались в направлении их гостиницы. Алиса и Шарль скользили вниз, ноги их изнывали от танцев, голос – от смеха, уши – от громкой музыки, глаза и губы – от едкого дыма и плохого коньяка. Они вспоминали, смеясь, надменных оккупантов, угодливых метрдотелей и дам, одних – возбужденных и скованных, других – естественных и непринужденных. Шарль находил, что немцы вели себя вполне пристойно, если не считать несуразного приглашения того офицера, Алиса же находила пристойным поведение одного лишь этого офицера. Но спорить ей не хотелось: за много лет она не помнила, чтобы так хорошо провела время и чувствовала себя так молодо и весело. Разумеется, на нее подействовало вино и, кроме того, хорошее настроение, возвратившееся к ее едва знакомому, но бесхитростному и беззаботному спутнику – Шарлю. Однако никакое вино и никакой Шарль, думала она, не помогли бы ей еще год назад. Она выздоравливала, выздоравливала на глазах – у нее все еще поправится! Или, может, все дело в сознании выполненного долга, в преодоленном страхе перед зловещей подворотней, пересиленном минутном ужасе перед закрытой дверью, в первом выполненном задании, первом усилии, совершенном ради других, а не ради себя, усилии, направленном вовне, а не в ту взбудораженную и обволакивающую магму, в какую превратилось ее собственное сознание уже много лет, много веков назад.
Какой кошмар! Как она могла сносить это так долго? И как другие могли сносить ее, как мог Жером любить ее, вернее, как мог довести свой мазохизм до любви к ней? Вот! Вдобавок ко всему она еще называла мазохизмом и эксцентричностью безмерную нежность и нескончаемое терпение, в которых воплотилась необыкновенная любовь, и ненавидела себя за это, так же как давеча в ресторане не могла не презирать себя за то, что увлеченно отплясывала чарльстон, зная о гибели Тольпена, Фару и Дакса – трех лучших помощников Жерома. В ее жизни они лишь промелькнули как три тени, три мужских силуэта с серо-белыми лицами, какие только и встречались среди друзей Жерома. Их расстреляли. Как рассказать об этом Жерому? Хорошо, по крайней мере, что сегодня она рисковала оказаться в их числе, – это ослабляло чувство ее собственной вины, однако не делало их гибель менее болезненной для Жерома. Да нельзя же, в конце концов, смешивать свои мелкие эйфории и депрессии с судьбой страны и свободой родной земли, а ведь как раз этим она сейчас невольно занималась. Ах, если бы она могла хоть на минуту перестать думать о себе, только о себе! Перестать ныть и копаться в себе! Если б она только могла!.. Сделав над собой усилие, она прислушалась к Шарлю. Что он говорит?
– Если мы все-таки чудом каким-то выживем, – звучал голос у нее над ухом, – я поведу вас туда танцевать и пить настоящее шампанское. Только слабо верится, что мы уцелеем…
– Но вы-то почему? – воскликнула Алиса, шокированная, перепуганная мрачным, обреченным тоном Шарля. Почему вдруг оптимист, не желающий к тому же вмешиваться в войну, предрекает им такой скорый конец?
– Почему? – рассмеялся он. – Да потому что я всего лишь человек, и вы это отлично знаете – а вынести такое способен разве что верблюд.
Его спутница взглянула на него с неожиданным изумлением.
– О чем вы? – спросила она дребезжащим, испуганным, старушечьим голосом. Голосом старухи, безнадежно цепляющейся за жизнь.
– Да я все об этой гадкой жидкости, которую нам выдавали за коньяк, – ответил Шарль. – Мы почти целую бутылку распили на двоих, а вы и не заметили?
У Алисы отлегло от сердца, причем так явно, что Шарль взял ее под руку и повел дальше, проговорив только: «Вот как?» – тоном, исполненным недоуменного сострадания, от которого Алиса едва не бросилась к нему в объятия со слезами на глазах. Едва не залепетала, словно героиня бульварного романа: «Мне было страшно, так страшно, так страшно». И еще она простодушно удивилась, обнаружив в себе вслед за способностью наслаждаться жизнью способность испытывать ужас при мысли о расставании с ней.
* * *
Произошло это на углу площади Согласия и улицы Руаяль. Тишина и темнота вмиг оказались мистификацией. Словно на гигантской сцене по мановению руки ополоумевшего режиссера прожекторы осветили безымянных статистов; грузовики с ревом затормозили на полном ходу, едва не задев обелиск, затем – что-то уж совсем несуразное – со стороны Сены раздались выстрелы и превратили мирный буколический город, уже два года как отданный фиакрам и пешеходам и двигавшийся в ритме девятисотых годов, в современную, охваченную войной, чреватую опасностями столицу. Шарль держал Алису за руку. Он обалдело смотрел, как на них, слепя фарами, надвигается грузовик. Он успел лишь, повинуясь инстинкту, заслонить собой Алису от этих фар. Из грузовика выскочили два солдата в серо-зеленых гимнастерках, с насупленными и бесчувственными лицами, и наставили на них винтовки. В это время за спиной у них тоже раздались свистки; обернувшись, они увидели второй патруль («И чего орут, как кретины?» – буркнул Шарль) – у этих винтовки были нацелены не на них, а на бледную фигуру без возраста, с окровавленным, как они разглядели позже, лицом и связанными за спиной руками. Арестованного мотало от одного солдата к другому – те всякий раз грубо отпихивали его с хохотком и каким-то довольным подтявкиванием, будто псы на охоте. От одного особенно резкого толчка он пошатнулся и упал к ногам двух неподвижно стоящих офицеров, и вся свора застыла навытяжку. Алиса опустила глаза, она была бледна, она сжимала руку Шарля и, казалось, прислушивалась к чему-то далекому, гораздо более страшному,
