До сих пор я не могу решить, злодеем он был или благодетелем? С одной стороны, за работу, которую он выполнял, брал плату, причём немалую. Это нормально, но благодетелем его за это назвать было сложно. С другой стороны, убил собаку, возможно, ни за что, для своих корыстных нужд – сшил шапку себе или для продажи; подсунул нам, лопухам, вместо здоровой коровы больную тёлку. Злодей?
Опять осень. Наступили холода, появилась необходимость серьёзно топить печь. Заготовка дров всегда была моей обязанностью. Но одному пилить дрова очень трудно и неудобно. А помочь мне могла лишь сестра Венера, которая на новом месте решила себя переименовать (и уже второй год звалась) Верой.
Каждый раз приходилось с трудом её заставлять идти пилить дрова. После занятий в школе она учила уроки и не хотела отрываться от занятий. И на этот раз мои слова не помогли. Ну не ждать же дотемна? Тем более, что освещения во дворе не было.
В общем, я рассердился, выбросил её книги в окно, выдернул её за руку из-за стола. Слишком грубо – она закричала от боли. Я свои действия сопровождал «высокой нотой», но ограничился цензурными словами. Когда Вера заплакала, я понял, что переборщил с «воспитательным методом», отстал от неё и пошёл пилить дрова один. Уже в темноте.
Но я не учёл то, что нашу драму слышали из конторы, через дверь, наверное, неплотно прикрытую. Она не закрывалась на замок, его просто-напросто не было. О том, что меня кто-то может услышать, думать было некогда, эмоции захлёстывали. В общем, всю ссору в конторе слышали, правда, кто конкретно, я не знаю. В нашу комнату никто так и не заглянул, но на другой вечер было созвано комсомольское собрание.
На собрании присутствовал секретарь парторганизации колхоза Степан Исакин. Первым и главным вопросом было грубое обращение с младшей сестрой комсомольца Фёдорова. Именно так объявила секретарь комсомольской организации Надежда Крестьянникова мой вопрос. Когда Анатолий Власов поступил в военно-морское училище, именно она стала секретарём. Ей же и пришлось вести мой «разбор полётов».
Мне было очень стыдно. Особенно перед ней, поскольку я был к ней неравнодушен. «Высокое собрание» попросило меня рассказать, с чего всё началось и что произошло. Я рассказал, ничего не утаивая. К тому же был уверен, что Степан Исакин во время конфликта был в конторе. И когда ставился вопрос о моём наказании, Исакин предложил вынести мне строгий выговор с предупреждением. Но тут за меня и мою честь вступилась комсомолка Шура Крестьянникова, сестра Нади:
– Собрание у нас комсомольское, а не партийное, и нам решать, как его наказать!
В общем, с меня взяли слово, что я больше так поступать не буду. Ну и плюс к тому выговор, из-за которого я не слишком огорчился, поскольку посчитал, что хуже всего, что об этом узнает Надя. В этом году она работала учётчицей в тракторной бригаде, получив мою бывшую должность и сажень из моих рук. Но по личным вопросам я никогда к ней не обращался. А с Верой мы и до, и после этого случая никогда не ссорились. Она действительно была фанаткой учёбы, которую ставила выше всего, и училась только на «отлично». У меня же на первом месте была работа, об учёбе я и не помышлял. Хотя мама, помнится, пару раз предлагала мне пойти в техникум. Техникум в Талице был один-единственный, лесотехнический. Мне не нравилась его специфика, а приёмной комиссии моя справка об образовании. К тому же я считал себя кормильцем семьи и ни о какой учёбе до службы в армии не помышлял. Надеялся, что, может быть, в армии приобрету какую-нибудь специальность.
* * *Осенью морозы сковали землю. Трактора и другую сельхозтехнику мы отогнали в МТС, после чего стали относительно свободными людьми. Мы с мамой решили, что этой зимой мне надо съездить на малую родину, в Кваку, продать там что-нибудь из нашей недвижимости, желательно всё. Да и хотелось показать своим землякам, что мы не напрасно уехали за тридевять земель.
Для поездки я постарался одеться поприличнее. Увы, незадолго до поездки в парикмахерской по недоразумению сбрил недавно пробившиеся у меня чёрные усики. А ведь кубанские казаки в основном носят усы! Кубанку на голову-то я одел, а вот усов уже не было…
Отправился я скорым поездом в плацкартном вагоне со станции Поклевской. За пятнадцать часов доехал до Балезино. Там погостил сутки у родственников, и айда пешком до деревни Квака. Поселился у тёти Наташи, рассказав ей о цели своего визита. Молва разнеслась довольно быстро. Уже на другой день стали приходить визитёры-покупатели. Некоторые хотели купить только хлев, иные – двухэтажный амбар. Отдельные постройки можно разобрать, перевезти на новое место и заново собрать. Но мне хотелось продать всё комплектом.
На третий день пришла женщина лет сорока пяти и поинтересовалась ценой на всю усадьбу.
– Две тысячи пятьсот, – ответил я наугад. Женщину я узнал сразу, это была мать Виктора, с которым мы ездили на «смотрины» в Перванову.
– У меня нет таких денег, – ответила она.
– А сколько вы можете дать?
– Полторы тысячи максимум.
– Нет, это слишком мало, за такую цену не продаётся, – рискуя не продать ничего, сказал я. Она задумалась и переспросила:
– А за сколько всё-таки продашь?
– Никак не меньше двух.
Я чувствовал, что ей нужна наша усадьба, но и платить много денег ей не хотелось. Видимо, она покупала жильё для Виктора. Тогда, после продолжительной паузы, я напомнил ей о долге в двести рублей, которые у меня взял Виктор более двух лет назад. Уж не знаю, это ли её убедило или что-то другое, но в конце концов она согласилась на две тысячи, и мы «ударили по рукам». И лишь после этого пошли смотреть на нашу уже бывшую усадьбу. Всё было занесено снегом. Двери были закрыты и заколочены досками. Даже окна дома были все целы. В огороде маячила баня, но мы к ней не пошли, так как было хорошо видно, что она в целости и сохранности.
После этого покупательница пригласила меня зайти к ним и получить деньги за усадьбу. Дома была невестка Полина, а Виктора не было; я не стал спрашивать, где он. Выдали мне две положенные тысячи. Пригласили за стол «обмыть» сделку. Выпили самогона, закусили вместе. Поблагодарив хозяек, я пошёл к тёте Наташе. Дома с ней была лишь младшая десятилетняя дочь. Старшая – Юлия – вышла замуж и уехала в какую-то другую деревню, а средняя – Зина – где-то работала. Я уже был готов назавтра пуститься в обратный путь, но тётя Наташа, чуть смущаясь, попросила меня задержаться на пару дней, помочь заготовить дрова на зиму. Я, конечно, согласился без лишних разговоров. Она сразу пошла к старшему конюху Онисиму, чтобы он помог нам вывезти на лошади дрова из лесу.
Утром он подъехал к нашему дому, и мы все втроём поехали в лес. Первый воз мы заготовили вместе, Онисим его увёз. К его возвращению у нас уже был готов второй воз. Таким образом мы привезли три с половиной воза. Последний был не полон, потому что на нём мы все возвращались домой. Вечером состоялся небольшой совместный ужин с выпивкой. Онисим рассказал, что он только недавно демобилизовался из армии.
Назавтра мы почти целый день пилили дрова вдвоём с тётей. Лишь под вечер я взялся их колоть, превращая небольшие чурки в поленья. Тут ко мне пожаловали трое друзей-однокашников. Два Геннадия (Фёдоров и Ворончихин) и Евстигней. Пришли, конечно, с бутылочкой. Мы вспоминали минувшие школьные годы. Речь зашла и про незабвенную крошку Лиду-атаманшу. Я узнал, что она окончила 10 классов и учится в институте. Витя Петров и Серафим учились в техникуме города Глазов, так что мне с ними встретиться не удалось. Гости долго не засиделись, возможно, стесняясь тёти Наташи. Но прощаясь, они взяли с меня обещание завтра вечером их посетить.
На другой день я с утра и почти до вечера снова колол дрова, а потом сразу пошёл к Генке Ворончихину, бывшему своему соседу. И тут ещё раз увидел старый свой дом. Окна и двери были освобождены от закрывавших их досок, из трубы валил дым. Прошло два дня, как я продал усадьбу. А ведь наш отец строил её для нас, успев за один год до войны. А что мы с ней сделали? Сначала забросили, а потом и вовсе продали. Сами же мыкались по чужим углам. В общем, на меня напала такая тоска, что к горлу подкатил комок, а на глаза навернулись слёзы. Я остановился перед окнами и как пригвождённый, не мигая, смотрел на окна и не мог оторвать от них взгляда. Не знаю, сколько я так простоял. Больше всего мне было жаль отца, погибшего на фронте. Именно здесь мы получили похоронную и оплакали его. Из ступора меня вывел голос Генки, увидевшего меня в окно:
– Ты что там стоишь?
– Иду, уже иду, – отозвался я.
Пришли и ребята, с которыми вчера встречались. Сели за стол. Тётя Дарья принесла закуски, и мы выпили по стопарику. Грустные мысли начали постепенно отходить куда-то вглубь сознания. Я раскрепостился и стал свободнее общаться с ребятами. Каждый старался вспомнить что-нибудь интересное. Я припомнил, как Генка Ворончихин сделал колоду игральных карт. Где-то он раздобыл несколько старых карт и по ним на сырой картошке довольно аккуратно вырезал трафареты всех четырёх мастей. Затем, намазав их чернилами, делал оттиски чёрных мастей, а свекольным соком – красных. Бумага у него была хорошая – где-то дома сохранился ватман. Этими картами мы иногда играли в дурака.
