дрожали руки, он заикался, как заикался всегда, а уж тем более когда волновался. Кроме того, начало апреля было холодным, и, простояв на улице с самого полудня, он продрог, промочил ноги и, должно быть, уже простудился. Ссутулившись, он хотел бы совсем сжаться в комок, стать совсем незаметным, слившись с камнями стены.
Рассерженная, нахмурившаяся Наташа уже открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь злое, но, увидев беспомощное состояние беззащитного Лёльки, замолчала. Гнев медленно опускался вниз и уходил куда-то в землю, как уходит дождевая вода, как уходит тающий чёрный апрельский снег, как уходит электрический ток.
– Что вы делаете! – в ужасе вскрикнула она.
Не глядя на мостовую, вскинув руки, будто в него стреляли, Лёлька брякнулся на одно колено – прямо в лужу – и отчаянно вгляделся в Наташино лицо. Затем, в ту же секунду опомнившись, он помотал головой, как если бы только что очнулся после страшного сна, и хотел было протянуть к Наталье Александровне руки, но, подумав о чём-то, остановился, замер, и руки его безнадёжно повисли.
– Ваши брюки! Что вы творите! Встаньте сейчас же!
Он встал.
– Ваши брюки! Вот, возьмите платок. Промокни´те. Хоть как-то… И ваши туфли… Лёля! Вот теперь вы точно ноги промочили!
Лёлька продолжал стоять – молча, выпрямившись, не шевельнувшись и не приняв платок.
– Берите, – настояла Наташа и, наклонившись, всунула платок в его наполовину сжатый кулак между первым и вторым пальцами. – Это тайна. Надеюсь, вы не разболтаете. От этого зависит… всё. Не разболтаете ведь?
– Клянусь.
– Смотрите же. Доверяю это только вам. Как… нашему старому доброму другу. Мы с Серёжей скоро должны обвенчаться.
Лёлька отчаянно вскинул голову.
– Эт-того н-не может б-быть! В-вы б-б-брат и сестра! Он в‐в-в-ваш к-кузен!
– Никому не говорите.
– В-вас не обвенчают! В-вам не д-д-дадут разрешения!
Она грустно улыбнулась и положила руку на его плечо. Мокрая пальтовая шерсть неприятно лизнула ладонь и впитала дождевые капли, согретые Наташиной рукой.
– Вы ведь уезжаете, верно? Вы пришли проститься?
Лёлька неистово замотал головой. Наташа молча смотрела на него и ждала. Так простояли они минуты две, пока он наконец, прикинув что-то в уме, не снял её руку с плеча.
– Д-да, уезжаю. Шестнадцатого в Тифлисе концерт, – выдавил он, совладав с собой, взяв себя в руки. – Прощайте, госпожа Рахманинова. Желаю вам сч-частливой свадьбы.
Он с усилием поклонился и, развернувшись, быстро зашагал прочь.
Глава 30
– Теперь вы пробуждаетесь. Сон постепенно рассеивается, и вы входите в естественный мир в своём обычном состоянии – в прекрасном настроении, вдохновлённый новыми идеями.
Психотерапевт Даль щёлкнул пальцами.
Сергей нехотя открыл глаза и осторожно поморгал.
– Как себя чувствуете? Всё хорошо?
Рахманинов огляделся и, потерев глаза, выпрямился в кресле.
– Не хотите рассказать, что видели?
– Да. Да… Только сначала воды.
– Пожалуйста! – Доктор поднял с придвинутого к креслу низкого столика графин и, сняв стеклянную крышку, налил в стакан такую же стеклянную воду.
– Итак, – требовательно вгляделся он в лицо пациента. – Во сне вы улыбались.
– Я не видел ничего смешного, – заметил Рахманинов.
– Что же вы видели?
Сергей набрал в лёгкие воздуху и секунды на четыре задержал дыхание.
– Вы бы лучше спросили, что слышал. А слышал я, будто напишу, как вы уже обещали, «гениальное» произведение – как и в тот раз, со Вторым концертом. Вы постоянно повторяете одно и то же.
– Вы чувствуете раздражение по этому поводу?
– Нет. – Рахманинов немного подумал. – Нет. Я видел во сне Борисово, под Новгородом. Я бывал там, давно – у бабушки – пожалуй, единственного человека, который меня по-настоящему любил. Наверное, потому я и улыбался? Странное место… Мне было так хорошо там – и одновременно страшно.
– И страшно, и хорошо?
– Я снова стал маленьким: меня, как в детстве, несло в лодке-душегубке по реке Волхове.
– Душегубке?..
– Так называют их рыбаки: управлять можно одним веслом, но стоит чуть дёрнуться или неудачно повернуться, как душегубка опрокидывается, и тогда приходится добираться до берега вплавь, да ещё и лодку перед собой толкать. Так плыл я и плыл – мимо жёлтых водоворотов, через омуты. Поверхность реки то и дело поёживалась, схваченная, подёрнутая рябью, будто её гладил против шерсти зябкий ветер. На излучине падали на воду тени от огромных туч, слизывая блики, а откуда-то снизу доносился со дна колокольный звон, словно на дне остались погребены затопленная деревня, разрушенная колокольня и даже церковное кладбище… И голоса слышались из-под этой страшной воды.
Сергей нажал ладонями на веки, будто стараясь выдавить из них остатки сна.
– Говорили что-нибудь эти голоса?
– А как же! Всё уже известное вам. Говорили словами Кюи. Как он там выразился после премьеры моей «Первой симфонии», помните? Что, «если бы в аду была консерватория, Рахманинов числился бы в ней первым композитором» – настолько дьявольскими диссонансами я угостил их всех. Господи! Как же хорошо, что Ты позволил этой симфонии не звучать больше! Никогда! Никогда в жизни я не допущу, чтобы она была исполнена ещё хоть раз!
– Так. – Даль вынул пузырёк, который зачем-то держал в кармане пиджака, и, отвинтив крышку, сердито потряс им над стаканом. – Пора принимать капли. Вы чересчур возбуждены. И снова из-за этой несчастливой симфонии! Сколько времени прошло, а она никак вас не оставит.
– А вас бы оставило, Николай Владимирович? Вы, между прочим, сами альтист. И сын ваш – виолончелист. Его бы оставило, если бы он… Я даже не знаю, как объяснить, чтобы вы поняли. Скажем, мечтаете вы редкий труд написать, изучаете психоанализ всю жизнь и, допустим, открытие сделали. А вам вот такое: что вы, мол, со своим открытием – первый среди чертей в аду!
– Помилуйте, дорогой мой друг! Вы уже сочинили после этой бедной симфонии столько всего! Какие вокальные циклы! Какой Второй концерт, который вы – благодарю покорно – изволили посвятить мне! Это заслуженный успех, а вы по-прежнему сомневаетесь в себе.
Рахманинов равнодушно хмыкнул.
– Конечно, сочинил: нужно ведь было как-то возвращать долги! Я и у Сатиных занял тогда довольно крупную сумму, чтобы вернуться из Петербурга и просуществовать хоть какое-то время, только вот эти деньги в поезде украли.
– Послушайте, вам нужно оставить подобные мысли. Вы будто упиваетесь ими. Вместо того, чтобы избавляться и думать о…
– Упиваюсь! – Сергей рассмеялся. – Я бы с радостью упивался, а вернее, напивался, да вот только не берут меня ни вино, ни кабаки, а значит, и чижиться-пыжиться нечего. Счастливцы те, кому выпивка помогает. Если помогает. Я же остался наедине со своими звуками, с началом симфонии, с аккордами, что подкрадывались, шевелились за стенами, шарахались от кошек, хоронились по
