массивный ящик письменного стола и вынул оттуда ножницы с затейливыми резными ручками: светлыми, гладкими – кажется, из слоновой кости. Их кольца были выполнены в виде глаз странного, вероятно, мифологического существа и одновременно напоминали пузатые глиняные горшки. Лезвия украшала затейливая чеканка с орнаментом из колючих стеблей и длинных узких листьев, которые обрамляли слова молитв, выгравированных арабской вязью. Наверное, такими ножницами торговали на улицах Йезда или Исфахана персидские торговцы.
Даль положил раскрытые ножницы на сиденье кресла, и их лезвия стали похожи на клюв пеликана, ожидающего рыбину. Кинешь ему эту рыбину, не успеешь впопыхах отдёрнуть ладонь – и он хватанёт твою руку жадным костяным клювом.
– Садитесь.
– Сюда?
– Да. Ножницы должны быть на стуле.
Сергей с сомнением покосился на «пеликана».
– Не испортит ли остриё обивку, если я сяду…
– Садитесь, садитесь. Вы всё смотрите на ножницы, но не стоит слишком долго вглядываться: это дэв, пустынный дух. Видите, какие огромные у него глаза: встретитесь с ним взглядом[16] – он тоже начнёт пристальнее к вам присматриваться, а это уже ни к чему. Дэвы бывают злыми и добрыми, но это всё же ду´хи, и никогда не знаешь, что может прийти им в голову. Они даже способны поменять отношение к вам и превратиться из добрых в злых.
– Ручка-то белая, – заметил Рахманинов.
– А цвет вовсе и не говорит о том, что дэв добрый. Садитесь, садитесь. Эти ножницы прислал мне из Баку один давний знакомый. Он выменял их у перса – кажется, зороастрийца, который лечил душевные недуги воском. Тот, в свою очередь, раздобыл ножницы, кажется, в Ливии у какого-то колдуна-араба. Я, если честно, давно уже интересуюсь восточной культурой и мечтаю изучить кое-какие медицинские практики. Вот увидите, однажды я непременно отправлюсь в эти страны и привезу вам оттуда талисман, который будет и здоровье беречь, и помогать сочинять.
– И вы верите в это? – скептически поморщился Сергей. – Вы ведь православный человек. Если дальше так пойдёт, вы предложите мне и душу продать за талисман! – рассмеялся он.
Даль серьёзно посмотрел на него и, сняв очки, принялся протирать линзы мягкой салфеткой.
– Вера, дорогой мой, это прочтение с разных ракурсов. Толкования народов, находящихся в разных точках земного шара. Все они воспитаны каждый в своих традициях, в своей культуре. Было бы странным полагать, что все должны видеть Всевышнего одинаково. Душевные недуги, друг мой Сергей, – тонкая материя. И когда медицина не может найти первоначальную причину – ну, то самое, из-за чего корень начинает загнивать, – тогда на помощь и приходит психотерапия. А ей, в свою очередь, различные нестандартные опыты в том числе. И ритуальные, и сакральные, и магические, к которым так или иначе человечество пришло, опять же, из совершенно разных точек земного шара и успешно применяет по сей день. Это вовсе не отрицает официальную медицину. Но дополняет её, а порой становится и единственным средством излечения.
– Вы меня пугаете. Но, кто знает, может, вы и правы, если бороться с чёрной меланхолией мне помогает колокольный звон и псалмы, которым ещё в детстве учила бабушка. Это ведь, пожалуй, вариации в той же тональности?
– Да-да, без модуляций и отклонений, – усмехнулся Даль. – Садитесь же, садитесь. Вы всё пытаетесь оттянуть!
Сергей мельком покосился на стул: от ножниц с ручками из слоновой кости веяло чем-то неприятным – запахом, которого не видишь, но ощущаешь настолько явно, что хочется невольно зажать нос и скорее отвернуться. Наверное, это было смрадное дыхание дэва. Он быстро взглянул в его жуткие кольца-глаза и нехотя повиновался.
Даль кликнул свою экономку и шепнул ей что-то на ухо. Что – Рахманинов не расслышал. Через несколько минут она уже внесла в комнату большую кастрюлю, из которой шёл пар. Внутри, судя по всему, кипела вода. Психотерапевт снова выдвинул ящик стола и, звякнув то ли пузырьками, то ли инструментами, вынул истёртую, уже позеленевшую медную турку со следами коррозии на запаянных швах. Ещё покопавшись немного в ящике, он взял оттуда несколько самых больших церковных свечей тёмного, буро-медового оттенка. Они лоснились, как липкая, пропитанная маслом бумага; к их головкам прилипли белые, вымазанные в воске, ещё ни разу не зажигавшиеся фитильки. В нос ударил тяжёлый, удушающий запах. Подумав немного, Сергей вспомнил его: это был пряный и терпкий аромат духов Анны Лодыженской, который казался ему то слишком сложным и вычурным, то, наоборот, чересчур прямым и безыскусным – кажется, амбра. Откуда мог здесь взяться этот запах, он не понимал, но чувствовал его явственно.
– Что это за свечи? – нерешительно спросил Сергей и сам испугался своего вопроса.
– Не поверите: с отпевания вашей знакомой.
У Сергея отхлынула кровь с лица.
– Откуда они у вас? Вас же там не было! Мы тогда ещё даже не познакомились! И вообще… – Хотелось спросить ещё кое о чём, но он промолчал.
Даль многозначительно поднял брови и привычным движением сунул свечи в медную турку, поставив её на дно кастрюли с водой. Это называлось водяной баней. Свечи начали плавиться у основания: становясь всё меньше и меньше, они сползали вниз по стенкам и превращались в липкую массу, похожую на странного цвета сироп, на растопленный, жжёный сахар.
Растопив воск, Николай Владимирович, не мешкая, вынул нагретую турку из горячей воды и принялся выводить ею невидимые круги (против часовой стрелки!) над головой Сергея. Параллельно с этим он читал еле слышно отрывки из псалмов вперемешку с непонятными заговорами. Как Рахманинов ни пытался понять и запомнить хоть что-нибудь из этого, он расслышал только последние слова – «ключ, замок».
Сказав это, Даль закрыл рот: резко, внезапно – так, что даже стукнули зубы. Сергею показалось, будто в этот момент психотерапевт рывком захлопнул невидимую дверь между реальным миром и непознанным, словно боясь, что населяющие тот мир сущи успеют перебраться в комнату.
«Может, эти сущи живут в самóм Николае Владимировиче и, открывая рот, он выпускает их с заклинаниями и молитвами, и тогда они выползают на свободу, чтобы… Чтобы что?»
Даль между тем подошёл к столу, на котором стояла глубокая стеклянная ёмкость с водой. Одним движением он перевернул турку, и растопленный воск плюхнулся в неё, забавно булькнув. Сергей видел, как желтоватая свечная масса ушла под воду, мгновенно превратившись в грязный застывший комок. Воск как бы вырос сверху вниз, удлинился, как сталактит, пытаясь дотянуться до дна под тяжестью его, Сергея, жизни, его собственных мыслей – ведь в этом воске было всё то, что и хотел узнать о нём Даль.
Теперь Николай Владимирович зачем-то надел медицинские перчатки и, вынув из воды
