похожий на мыло слепок, быстро перевернул его выпуклой частью вверх.
– Зачем вам перчатки?..
– Я не должен касаться воска. Это не принесёт пользы ни вам, ни мне. После сеанса я отдам его – выбросьте.
Рахманинов посмотрел на Даля с опаской, как на сумасшедшего. С другой стороны, как не верить, если только благодаря Николаю Владимировичу он снова начал сочинять и посвятил ему же Второй концерт.
Даль поднял выше конусообразный сгусток воска и посмотрел на тень, которую тот отбрасывал на стену.
– Крест, видите? И от него нить идёт – вниз, под землю. Это могила и связь с покойным, который тянет вас за собой. Впрочем, это можно трактовать и наоборот: как виновность в чьей-то смерти.
Он отошёл от стены и вгляделся в слепок. Некоторое время Даль молча водил над ним пальцем, не касаясь, и Рахманинов вслушивался в то, как стучат от ветра оконные стёкла. Такой ветер он называл ветром смены времени года. Обычно после него приходила настоящая, полноценная весна. Или лето, или осень: уж как полагается. Порывистый, беспринципный, этот ветер выметал вместе с листьями, сломанными ветками и ползущим по земле песком весь трёхмесячный сезон. Единственным исключением была зима. Она начиналась не после сметённой ветром осени, нет. Она приходила бесшумно, на цыпочках. Обычно во сне – так, чтобы не разбудить. Как смерть.
Наконец Николай Владимирович бросил кусок воска на стол и сердито пробормотал:
– Не получается у меня вылечить вас окончательно! Да и о чём речь – даже почистить не могу! Не идёт дальше! Нужно что-то другое пробовать, не воск. Видите отверстие посередине? Это пробитая защита. Значит, кто угодно способен пить вашу энергию, ваши эмоции. А здесь, видите, с краю отломлен кусок? Вон он плавает в воде, можете взглянуть. Это вы сами: оторваны от семьи, от близких людей, от людей вообще. Тотальное одиночество (он подчеркнул эти слова). Непонимание. Вы всегда будете один.
– А круги, пузыри?
– Ага, вы сами заметили! Это всё зависть, зависть… Ничего. Я провёл ритуал— все эти люди уйдут из вашей жизни.
– Уйдут?! – Сергей резко выпрямился. – Вы бы… спросили сперва! Хочу ли я, чтобы они уходили!
– Зачем вам завистники? Это ни к чему.
– Вы хотя бы сказали сначала, кто они! Я не хочу, чтобы вы вмешивались настолько! Не нужно!
– Не стоит вам беспокоиться. Ничего страшного не произойдёт. Тем более ритуал я уже провёл. Вот полюбуйтесь: линии к вашим услугам, жизнь уже изменена. Вы будете сочинять гениальные произведения. О них узнает весь мир. Вдохновения вам хватит, ещё и останется.
– Скажите, кто они! Кому вы навредили? Как снять ваш ритуал?! Может, они и не завистники! А если и завистники, так что ж!
– Уже всё равно не получится изменить то, что сделано. Вот, на воске профили. Взгляните: все они перечёркнуты. Видите? А на кого похожи – вам решать. Один – из рода, мужского пола, он, судя по всему, умрёт от пули: вон в черепе ма-а-ахонькая точка. Второй – коллега… У него кровь плохая: вот поглядите, дорожки-вены. Вижу заразу – ведёт ото рта. На губах что-то, сверху. Может, яду выпьет или поранится – не знаю, но умрёт от заражения. Постойте, а ведь здесь ещё и третий! Не совсем ясно, кто это, но он вас за руку держит, а другую отдёрнул. И смотрит в сторону, на человека, напоминающего хлебный мякиш. Тоже трудно сказать, кто он, но однозначно кто-то связанный с вами. А эти тёмные разводы – видите пятна? Это болезнь. Что-то заразное тоже. Но это уже не в крови, а в воздухе. Эпидемия или инфекция.
Сергей резко встал.
– Николай Владимирович, вы перегибаете. Достаточно на сегодня. Я не просил ритуалов. Я не верю, это смешно! Я пришёл на сеанс, а не на…
– Умрёт. Вот увидите, – перебил Даль. – Один, два… Все трое умрут. Первый – через год или два. Второй – через пять лет, а третий не скоро. Ещё тринадцать лет ему даны, чтобы успеть сделать то, что он должен. И вот ещё одно лицо, кажется. Не пойму – вроде бы должен… Или нет?
– Я не хочу! Не связывайте меня с подобным! Пожалуйста, выбросьте этот воск! Я не согласен! Я против!
Даль пожал плечами и положил мокрый, застывший комок на бумагу. Загнув края, он скомкал её в кулаке.
– Дайте платок.
Сергей нащупал в кармане уголок носового платка и, вытянув его, проворчал:
– Могло б и не быть.
Завернув смятый ком бумаги в платок, Даль протянул его Рахманинову и обиженно отвернулся.
– Закопайте. Подальше от дома. Доброго вечера.
Глава 31
Как только у дома номер десять по Серебряному переулку послышалось перестукивание копыт, Наташа отворила дверь и, оглянувшись по сторонам, торопливо сбежала по ступенькам. У ворот остановилась пролётка, на кóзлах которой вальяжно развалился извозчик с неряшливо сползшей на лоб шапкой, вывернутой наизнанку. Ещё раз боязливо обернувшись, Сатина плотнее завернулась в шаль и постояла немного, подождав, пока извозчик не спрыгнет на землю и не подаст ей руку. Но тот, судя по всему, не торопился, а может, и не собирался: он внимательно разглядывал фасад дома и задумчиво лузгал тыквенные семечки, обкусывая их по краям. Так и не дождавшись его помощи, Наташа ухватилась за обитый овчиной бортик и, ступив на подножку, взобралась внутрь.
– Едемте скорее! – взволнованно сказала она.
Извозчик покосился на неё с укором, беззвучно пожевал дряблыми губами и дёрнул поводья.
– Пожалуйста, побыстрее! – нерешительно повторила Наталья Александровна.
– Это можно, – сделал одолжение извозчик. – Я всё смотрел: дом у вас безвкусный какой! Архитектор, видимо, безрукий попался. Надо же, строить так, без души! Поналепил не пойми чего, вензелей каких-то заморских, тьфу, дурость! Вот в нашей деревне избы строят – другое дело. Сруб люди собирают, как древние римляне – мозаику: аккуратно, бережно, не спеша! Помолившись, да и рюмочку, как бы там ни было, не грех перед этим опрокинуть, для настроения! Даже паклю и ту укладывают с душой, просмаливают, чтоб ни единой прорехи, как говорится. В такой избе потом и летом ни мухи, ни комара, и зимой ни сквозняков, ни водицы. А наличники-то какие на окнах – видали? В нашем уезде Федот мастер был, особливо славился. Да он и не только наличниками – он и петушков таких вырезал на кровлю-то, на макушку – загляделись бы! Прямо как на ярмарке – словно леденцовые, сахарные. Бывало, деревянными оставляет, а то и раскрасить мог во все цвета радуги. Хошь тебе свекольный гребешок, хошь – морковное
