перо, а сверху ещё и лаком. Чтоб как яблоки в сахаре блестели на солнце – красные, румяные! Ох уж и петушки получались у него! Вот искусство! А тут чаво – только и копируют то греков, то римлян, то итальянцев: не пойми что, будто своего, родного, русского у нас нет!
Лошадь замедлила ход и остановилась.
– Приехали, барышня. Сами слезете? А то мне несподручно спускаться-подниматься каждый раз-то, – нахально спросил извозчик и почесал макушку под шапкой.
Выбравшись, Наташа огляделась.
– А где…
– Вон за углом экипаж, там господин вас ждёт. Да тёмный какой фаэтон-то, закрытый весь, понавешали ещё и спереди тряпок каких-то! Убивать он вас, что ль, везёт? Ссыльный, небось, вы бы поосторожнее, не ехали б лучше.
Наталья Александровна не выдержала и рассмеялась. Её глаза заблестели, щёки зарумянились, даже лоб покраснел. Было похоже, будто она пересидела в саду или на балконе и слегка обгорела на первом весеннем солнышке. Даже веснушки проявились светлыми, рыжеватыми брызгами-бликами, отчего лицо ожило, стало подвижным и настоящим, родным и близким для всех, даже для этого ямщика. Видимо, он почувствовал это и тоже улыбнулся в ответ, заразившись беспричинной, непонятной ему радостью.
– Чего это вы так улыбаетесь? – поинтересовался он с любопытством.
– Венчаться едем! – выпалила неожиданно для себя Наташа и снова рассмеялась. – Втайне от всех, в деревенскую церквушку за окраиной города! Представляете!
Она легонько подпрыгнула и, вдруг вскочив на козлы, обняла извозчика. Тот, расчувствовавшись, прослезился.
– Ну-у-у, барышня! Вот это дела! Невеста, значит? С чем вас и поздравляю! Совет, как говорится! Любовь! И… Что там ещё? Детишек побольше, курочек, свинок!
– Да что вы, какие свинки, мы музыканты оба, – расхохоталась Наташа, спускаясь с козел.
– Постойте-ка, – на этот раз придерживая её руку, привстал извозчик. – А ведь я возил раз молодых тоже на венчание в деревенскую одну часовенку. Как сейчас помню, в девяносто восьмом это было, четыре года назад. В Гагино возил! Помню! А потом и в усадьбу Путятино, в версте оттудова! Невестой была не наша барышня – итальянка, балерина, краси-и-ивая такая! Жених сам сказывал, что балерина. Басил всё, голос уж больно низкий, противный, неприятно даже слушать. Думаю, наверное, на железной дороге работает.
– Почему на железной-то? – снова рассмеялась Наташа, подумав, что у Сергея ведь тоже басовитый голос.
– Да, вот и я подумал – чего мне такое в голову взбрело. Второй мыслью решил, что, пожалуй, зазывала, торговец уличный. Старьёвщик, может. Ходит, кричит, старину собирает. А может, жаворонков сдобных продаёт. Мучился всю дорогу, извёлся совсем, пока они там с их балериной-то ворковали. Она – щебетком своим, он – басом. Решил наконец спросить. Что мне терять. Не прогонит же меня от лошадей-то, моими собственными вожжами! Ну, спрашиваю: «Барин, а вы кем работаете?» – «В Большом театре пою», – говорит. Ну, я так и покатился со смеху, отвечаю ему, с возмущением даже: «Петь-то и я пою, а работаете вы кем?» Так он меня и на свадьбу потом позвал, представляете?
– Да ну? – продолжала смеяться Наташа. Ей давно уже пора было идти, но не хотелось прерывать этого словоохотливого человека.
– Да-а! – гордо выпятил грудь извозчик. – После свадьбы я ещё недолго там побыл с ними, слышал, как он поёт. Так себе, честно признаюсь. В деревне моей матушки был такой – Кузьма, пел на порядок лучше, особливо в бане. А после меня уговорили до утра уж остаться: выпивали они да и меня угостили – мёд-пиво, и я там был… Представьте, так и сидел с ними, как падишах! Не верите, что как падишах? Зуб даю вам – вот этот. Он уже гнилой совсем – если что, не жалко. Говорю: сидели мы прям как туркестанцы на полу, кружком, на ковре в Путятине. До утра просидели, так и уснули там, а с рассветом под окнами как раздастся грохот, звон – ужас что такое! Я переполошился: думал, лошадь подохла, упала, да и фаэтон заодно опрокинула. Оглобля правая, небось, тоже переломилась, а я ведь только недавно трещину заделывал! Клей мне какой-то расчудесный привёз один помещик, мы-то все после отмены крепостного вольными стали, можем теперь и с помещиками дружбу да дела водить! Ну вот. Я подскочил – да и гости другие повскакивали тоже, в окно выглянули – а там не лошадь и не фаэтон, а целый оркестр! И играют не на балалайках и жалейках, а кто на чём: на кастрюлях, на железных заслонках, на печных вьюшках, а дирижировал этим всем не абы кто, а господин Рахманинов, между прочим! Знаете такого?
– Ни разу не слышала! – засмеялась Наташа. – Это кто такой? Помещик? Или тоже певец?
– Ну вот, видите, вы вроде и музыкантша, а самых очевидных людей-то и не изучаете! А можно было бы своих знать! Он тоже у Саввы Мамонтова-то этого под начальством, у него же и бас тот пел, он и рассказывал. Но этот вроде как композитор. Петь, играть не умеет, но сочиняет и дирижирует. Так и водится у них, если ничего не умеешь. Я под окнами филармонического общества раз стоял, слышал. В прошлом году, кажется, это было, зимой. Что-то такое исполняли – я было чуть не уснул, и мелодия усыпляющая, самое то под вечер! Название только не помню. А афиши по всему городу висели. Что ж вы, и афиш не читаете?
– Ладно, пора мне, – улыбнулась Наташа. – Послушаю вашего Рахманинова, так и быть, раз советуете! Всего доброго!
Глава 32
«Долго её нет! – подумал Сергей и, облокотившись о бортик фаэтона, чиркнул спичкой. Наташа не одобряла его страсти к курению, но и отказываться не заставляла. – Лишь бы не встретилась с кем-нибудь в прихожей, не то они удивятся, что она собирается на утреннюю службу так рано одна, никого не подождав. А ещё больше удивятся, не встретив её в храме».
Послышались чьи-то лёгкие шаги, и Серёжа посмотрел на другую сторону дороги, где над крышами поднималось непривычно едкое, припылённое солнце. Его белые, дымные лучи простреливали улицу насквозь и, ослепляя, били прямо в глаза, отвыкшие за зиму от яркого света. Из-за угла показалась почти прозрачная фигура прохожего, придерживавшего шляпу так, чтобы она не сползла на лоб из-за сильного ветра: шляпа была несколько великовата и свободно болталась вокруг головы. Вглядевшись, Сергей заметил, что это вовсе и не шляпа, а форменная фуражка. Выправка и решительный чеканный шаг выдавали в прохожем человека с военным образованием, и Рахманинову показалось нечто знакомое в этой осанке, в этом пристальном взгляде. Человек перешёл дорогу и направился в сторону фаэтона. Сергей отвернулся и, продолжая вглядываться в пресное, бесцветное апрельское
