углам. Я бы голову разломил, лишь бы только никогда больше не слышать… их. Я и пытался не слушать – давил, давил пальцами на череп, но звуки от этого лишь усиливались – издевательство! А ведь тогда я наивно полагал, что никто прежде и не писал ничего подобного! Знаете, я и сейчас считаю, что симфония написана хорошо. Хорошо!
Мне она нравится, да! Она убедительно выстроена, продумана от и до, сделана на совесть. Другое дело, что исполнена скверно: Глазунов не способен ни чувствовать, ни… Когда я играл эту симфонию на рояле – друзья хвалили её. Все, все хвалили! А после премьеры они же, всё те же люди, и ругали! По-вашему, это как понимать? Я убеждён, понимать это можно только лишь как то, что
исполнена она была из ряда вон отвратительно. Кроме того, инструментовка! Наисквернейшая…
– Дорогой Сергей Васильевич, не жалейте. Впереди – жизнь, целая жизнь! Ещё не раз вы будете дирижировать своей симфонией сами. И этой, и другими!
– Ну уж нет, дудки. Я наложил запрет на её исполнение. Никогда, никогда больше её не услышат! Раз даже голосá из-под воды нудят, повторяя в деталях, как она неубедительна. Раз даже друзья…
– Довольно, драгоценный Сергей Васильевич, о симфонии. Не смотрите назад. Поймите, вы будто идёте, повернувшись спиной, задом наперёд, глядя в прошлое, а не вперёд, в будущее. А между тем вы написали Второй концерт – и какая у него вторая часть! Разве есть у наших с вами современников что-либо тоньше этого?
– У меня нет сил, Николай Владимирович.
– Неправда, не поверю. Вы всегда говорили, что только во время работы чувствуете, что живёте, ощущаете прилив этих самых жизненных сил и отдохновение даже. Вы же так хотели сочинять! Всегда хотели! Боролись за это! Со Зверевым поругались, ушли от него – и ради чего? Ради этого!
– Знаете, я тоже поделюсь с вами одной мыслью. Но сперва извольте продолжить про сон.
– Ну что сон… Вечный сон и становится самым вожделенным. После злополучной премьеры симфонии мне именно так показалось. И когда Николай Сергеевич ушёл, я подумал: ведь собственно покоя не хватало ему прежде – этой тишины, просто тишины – без улыбок, без смеха, которыми довольствуется жизнь.
– Ну вот, снова вы о грустном. Как думаете, не могли вы предчувствовать уход Петра Ильича?
– Если бы знал, – он прикусил губу, – разве стал бы рассчитывать на постановку «Алеко» в Большом – в одной программе с «Иолантой»? Ведь готовили. Должны были дать в декабре.
– Вы так и не рассказали о своём сне, – заметил Даль.
– О, мне даже пришло в голову написать о нём романс! Но называться он будет не «Сон», – оживился Сергей.
– Расскажите же.
– Дальше, в сущности, были просто ощущения. Я выбрался на берег, вытянул душегубку (течение всё пыталось отобрать её у меня), поднялся по косогору – и, пройдя по холму, сел на ковёр из хвои, опёршись спиной на ствол сосны. Шершавая кора давила на позвонки, вдали река горела огнём. У другого берега в тени, под ивами отражались в тёмной воде кучевые облака. Так высоко они поднялись в небо, что впитали в себя солнце и теперь ослепляли отражением, как двойные зеркала, подсвечивая поверхность реки. Был полдень, и гомон птиц немного поутих – они скрылись от жары среди листьев. Я смотрел, смотрел – и никак не мог насмотреться: так мне было хорошо в этом месте… И так тревожно.
– И здесь «тревожно»! Вы же сказали – «хорошо»! – всплеснул руками Даль.
– А почему, не догадываетесь?
– Не томите.
– Это ведь был не этот свет. А тот. Понимаете?
– Бог с вами!
– Я понял, почему мне было так хорошо: то место у сосны было моей могилой. Я будто сидел у собственного захоронения и смотрел из-под земли, из её влаги, которую пропускают сквозь себя черви, перерабатывая наши тела в новое, растительное перерождение, отпуская душу к солнечным облакам, чтобы смотреть на реку сверху, не с косогора, а выше, намного выше… Мне было хорошо, потому что я чувствовал тишину и покой там, в земле или возле неё, под этим деревом. Такая вот фермата, остановка. Я был одновременно и далёким колокольным звоном, и дождевым червём, прячущимся от неприятных, обжигающих лучей в живой, движущейся, дышащей, извивающейся тысячами микроскопических жизней почве. Земля обнимала меня, как мать, которая почти никогда этого не делала. И не было людей, там были только Бог да я – в этом месте, в этой могиле.
– Господь с вами! – повторил Даль и прошептал что-то, спрятав руку в карман. – Вы ещё не долечились. Височные боли продолжаются? Нам нужно продолжать терапию.
– Не беспокойтесь. Не думаю, что меня теперь что-нибудь выбьет из колеи так, как эта симфония. Да, пожалуй, я напишу очередной романс – просто потому, что нужны деньги. За романсы хотя бы платят, а мне чем-то нужно оплатить свадьбу, кроме того, я хотел сразу же после венчания отправиться с Наташей в Вену.
– Нужно вытаскивать вас из этого состояния. Свадьба, а вы по-прежнему думаете о симфонии, о могилах, о какой-то ерунде!
– А что, если я скажу, что свадьба – это тоже для меня могила? Как другу вам признаюсь, не как психотерапевту.
– ?..
– Это ведь черта: переход в мир иной, неведомый. Нет, вы не думайте, я люблю Наташу, но как милого друга люблю, как сестру – она, собственно, и есть мне двоюродная сестра. Сколько добра сделала, уж чего только не вытерпела. Разве не обязан я ей за доброту и преданность? Да и кто ещё готов вытерпеть такого мерзкого, преневозможнейшего человека, как я? Турка вот не готова. И Психопатушка, её сестра, которая была влюблена в меня всё детство. Кто ещё? Анна Лодыженская? Я не рассказывал вам о ней. Её я любил больше жизни, больше музыки, а ведь она была замужем. Её бы хотел я сейчас видеть рядом, но вижу лишь чеки на имя её мужа, которого взялся содержать, помогая деньгами. А её больше нет. Да и не было никогда, верно. Пожалуй, муж сам её выдумал, чтобы досадить такому противному композиторишке, как…
– У вас снова начинается припадок. Вот, выпейте. Небольшими глотками.
– Я пойду, пожалуй. Сегодня мне тревожно у вас. Вроде бы и свечи горят, как в церкви. Фитильки, огарочки – потрескивают, как поленья. И запахи – будто от кадила дымит. Но не успокаивают они. Наоборот, пугают.
– В таком состоянии я не могу вас отпустить. – Николай Владимирович удержал его за плечо и оглядел комнату. Затем, видимо что-то припомнив, он выдвинул
