во всех областях, достичь оригинального обновления с использованием элементов старины, с целью привлечь переселенцев из числа новой аристократии Рима с тем, чтобы новый порядок был более впечатляющим, Юлиан следовал градостроительному проекту Константина Великого пятидесятилетней давности. Наспех сооруженный его дядей порт «Элевферия» не мог удовлетворять нужды мировой столицы. Юлиан построил второй порт – больших размеров, закрытый от ветров, вход к которому осуществлялся через длинную полукруглую арку. Этот порт Юлиан назвал своим именем. Там он установил обелиск, привезенный из Александрии и за счет александрийцев, получивших взамен его бронзовую статую. Посреди дворца он устроил библиотеку для хранения своих книг. Во избежание потери времени на жертвоприношения за пределами дворца, в центре его, отдельно от других храмов Юлиан построил святилище, посвященное исключительно богу Гелиосу, которое украсил в традициях Востока. Яркие разноцветные рельефы, посвященные богу света Митре-Гелиосу, находились на стенах, украшенных бычьими головами – символом восточных мистерий. Принося в этом святилище утром жертвы Гелиосу, а ночью Гекате, он сам исследовал внутренности жертвенных животных, желая узнать волю богов: у Юлиана ежедневно была потребность общаться в храме с богом, советуясь с ним о своих делах так, как ежедневно он должен был совещаться со своими «сотрудниками»…
Какую веру исповедовал Юлиан столь вдохновенно в дворцовом святилище? Исследователи, пытавшиеся свести ее к определенным «положениям», указывают главным образом на черты культа восточного божества света Митры-Гелиоса, воспроизведенного неоплатоническими мистиками Малой Азии IV века, и в меньшей степени на своеобразную эклектическую конструкцию из верований Востока, соединенных с пережитками орфизма, преобразованную в духе ревнителя платоновской метафизики, прибегая к которой, устраивали ему в юношеские годы интенсивное «промывание мозгов» его христианские наставники. Иными словами, исследователей занимала проблема «религии», тогда как в случае Юлиана речь идет о «секте». В своем апологетическом трактате «К царю Гелиосу», где якобы сам его вдохновитель, «божественный Ямвлих», превозносит культ солнечного божества, Юлиан доверительно сообщает: «С самых ранних лет моей юности возносил я мысль мою и все более отождествлял ее с его эфирным светом, потому и живу я, устремив к нему взор мой. Даже ночью, пребывая под безоблачным прозрачным небом (несомненно, Юлиан вспоминает о незабвенных ночных прогулках в пустынном парке Макелла), не замечая ничего вокруг, все помысли мои устремлял я к тверди небесной, не обращая внимания на то, что мне говорили и что я делаю… Должно быть, меня считали астрологом, хотя на щеках моих только появился пушок…». Позднее, по мере диалектического развития его беспокойной мысли Гелиос был отождествлен с Аполлоном, чтобы вскоре прийти к утверждению того, что «Зевс, Аид, Гелиос, Серапис суть одно», как гласит орфический стих. Однако религия Митры-Гелиоса учила о воскресении тел, он же отказывался принять утверждение, что душа может наслаждаться вечным блаженством в плотской темнице. Следовательно, эллиноцентризм привил его митраизму эллинские идеи. Вечная борьба света и тьмы преобразовалась в его платоновском мышлении в борьбу духа и материи… Дуализм персидской религии «мрак-свет» оказался приспособлен к образу мышления неоплатоника-пантеиста. Таким образом, в борьбы сил «добра» и «зла» он видел неощутимое уменьшение светозарности безмерности… В Греции митраизм, как и множество других верований, подвергся разного рода «обработкам», которые привели к его последовательным преобразованиям у стоиков и пифагорейцев. Однако факт превращения его в IV веке в религию мирового значения, причем ставшую покровительницей империи и используемую последними защитниками эллинства, значит, как указывает Буасье в своем труде «Конец язычества», что митраизм сохранил в чистом виде свои архетипные элементы, позволившие ему получать смелые философские интерпретации. Отождествлявшийся с Гелиосом Митра стал основным выражением высшего Сущего. Это был переименованный бог Мен древней персидской религии, спустившейся с диких гор Ирана. В Вавилоне его почитали как бога солнца Шамаша, в Сирии – как Ваала, во Фригии и Фракии – как Аттиса и Сабазия (Зевса, Господа Саваофа), в Греции – как Гелиоса, а в Галлии он слился с древним божеством Луны. Эллинские поэты называли его Аполлоном, Фаэтоном, Гиперионом, Прометеем. Наконец, все божества греко-римского пантеона от Сераписа до Диониса символизировали многостороннее проявление его действия. Несомненно, что, находясь в Галлии, Юлиан был посвящен в мистерии Митры. (Возможно, для этого он и вызвал элевсинского иерофанта Нестория, а не только для того, чтобы тот «подготовил» благоприятные предзнаменования богов, когда взбунтовавшиеся легионеры провозгласили его в Лютеции августом, как утверждали его противники, словно он знал обо всем заранее…). В письмах того времени к Либанию (как сообщает его учитель) Юлиан пишет о своем сопричастности к некоему божеству, несомненно, имея в виду Гелиоса. Согласно не совсем ясному описанию гелиолатрии самого Юлиана, он верил в существование трех миров в образе солнца. Первое солнце было высшим солнцем – идеей вселенной, духовно постигаемой вселенной, являющейся воплощением абсолютной истины и царством высших начал и первопричин. Зримый мир и зримое солнце, т.е. материальный мир, – это простое отображение (и при том не непосредственное) иного мира. Между двумя этими мирами, т.е. воображаемым и материальным, существует «мыслимый» мир, имеющий свое собственное солнце. Так образом, речь идет о триаде солнц, включающей «воображаемое», «мыслимое» и «материальное» солнца. «Мыслимое» солнце является отображением «воображаемого», являющегося примером для «материального» мира, который, в свою очередь, является отображением некоего иного отображения, т.е. низшим воспроизведением абсолютного прообраза. Высшее солнце совершенно недоступно человеку, тогда как естественное солнце слишком материально для обожествления. Поэтому все внимание Юлиан сосредоточивает на срединном солнце – «мыслимом», которое называет «царем Гелиосом»…
Итак, во дворцовом святилище Юлиан совершал «тавроболию»-посвящение свободного митраиста, почитающего быка, который в мистериях Востока считается творцом мира. Юлиан облачался в положенное посвященным желтое платье, надевал на голову золотой венец и опускался в «священную яму», покрытую сверху решетчатым дощатым настилом. Кровь жертвенного животного, проходя через отверстия настила, омыла все его тело. Затем Юлиан выходил из ямы весь в крови. Вид его был ужасен. Однако Юлиан лизал в экстазе кровь, струившуюся у него с волос, тогда как Приск обращался с речью к Гелиосу, Максим пел гимны, а Фемистий рыдал… Юлиан возрождался. Он чувствовал себя «святым». Он изгонял скверну прошлого, словно христианин изгоняет первородный грех. Благодаря этому посвящению он мог вступать в общение с братством митраистов, веривших в великую богиню Кибелу.
Именно в те дни, по случаю языческого праздника язычников в честь богини природы Юлиан провел бессонную ночь, во время которой написал трактат «К Матери Богов», где восторженно говорит о богине следующее: «… она – источник воображаемых и творящих богов, повелевающих видимыми богами, мать и вместе с тем супруга великого Зевса,… начало всякой жизни и причина всякого
