острове состоялась передача Марии-Жозефы Саксонской отцу дофина, покойному Фердинанду-Августу. Поскольку за прошедшие годы имевшиеся на острове строения изрядно обветшали, было решено построить на скорую руку деревянный павильон, для украшения которого мебель и ковры были привезены из Страсбурга. Спешка была такая, что среди привезенных ковров оказались два гобелена, изображающие Ясона и Медею. Молодой Гёте, изучавший тогда право в Страсбургском университете, ужаснулся, что гостеприимные эльзасцы не нашли ничего лучшего, как украсить встречу дофины «историей самого ужасного брака, который можно себе представить»[37].
Сложная символика церемонии передачи невесты заключалась в том, что юная дофина должна была, вступив на землю Франции, как бы родиться заново. Странный версальский протокол требовал, чтобы на невесте не было в этот момент ни одежды, ни даже предметов туалета, привезенных из Вены. На ней не должно было оставаться ничего, «что связывало бы ее с иностранным двором», писала в своих мемуарах мадам Кампан. Марии-Антуане пришлось оставить в Австрии даже любимого мопса, который попал в Версаль значительно позже благодаря хлопотам австрийского посла Мерси-Аржанто. Посол же озаботился, кстати, приобретением постельного белья и туалетов для Марии-Антуаны на немалую сумму в 400 тысяч франков.
Утром 7 мая Мария-Антуана, уже облаченная во все французское, прошла в сопровождении Штаренберга в центральный салон, где стол, покрытый красным бархатом, символизировал границу между Австрией и Францией. По французскую сторону стола ее ждал граф де Ноайль с двумя помощниками. Граф представил Марии-Антуане свою супругу. Дофина с детской непосредственностью заключила ее в объятия. Графиня, следуя предписаниям версальского протокола, еще раз представила дофине своего мужа, получившего таким образом право на церемониальный поцелуй руки наследницы французского престола, причем не как представитель одного из старейших аристократических кланов Франции, а в качестве испанского гранда.
Можно только догадываться о чувствах, которые испытывала Мария-Антуана, впервые получившая возможность сравнить естественность родного для нее австрийского двора с тяжелой чопорностью версальского протокола, отводившего ей роль манекена, движения и поступки которого отныне должны были определяться расписанным в малейших деталях еще Людовиком XIV церемониалом. Понять это ей предстояло в недалеком будущем.
В Страсбурге Марию-Антуану ждал пышный прием с торжественным караулом, фейерверками, народными гуляниями и приемами у местной знати, съехавшейся в столицу Эльзаса.
Церемониал был скопирован с программы торжеств по случаю проезда Людовика XV через Страсбург в 1743 г. 14-летняя дофина без труда освоила свою новую роль. Когда кто-то из местных представителей обратился к ней по-немецки, она громко сказала:
– Не говорите со мной по-немецки: с этого момента для меня нет другого языка, кроме французского.
Такт юной дофины был оценен по достоинству, хотя ответ этот, который публичная молва донесла до Версаля, был, по всей видимости, удачной домашней заготовкой. Граф Мерси-Аржанто, суровый наставник Марии-Антуаны, бывший в начале 1760-х годов австрийским послом в Петербурге, услышал точно такую же фразу из уст только что вступившей на престол Екатерины II, когда при вручении верительных грамот он обратился к ней по-немецки.
Немаловажный штрих. Пребывание дофины в Страсбурге, этом вечном яблоке раздора между двумя великими европейскими народами, где причудливо смешались, то взаимодействуя, то конфликтуя, элементы немецкой и французской культуры, жизненного уклада, было окутано некоторым мистицизмом. По крайней мере к такому выводу, разумеется задним числом, приходили позднейшие мемуаристы.
– Какие странные пересечения случаются в жизни! – воскликнула баронесса Оберкирх, вспоминая о торжественной мессе, которую в Страсбургском соборе служил коадъютор князя-епископа Страсбургского 35-летний Луи де Роган, человек, сыгравший впоследствии такую мрачную роль в жизни Марии-Антуаны. Совпадение действительно странное, особенно если учесть, что за спиной дофины стоял незамеченный баронессой барон Бретейль. Имена этих троих – Марии-Антуанетты, Рогана и Бретейля – через 15 лет, в 1785 г., не будут сходить со страниц европейских газет, описывавших потрясший французский трон и всю Европу скандал с ожерельем королевы.
От Страсбурга до Версаля кортежу дофины предстояло проделать 250 миль, которые стоили французской казне вместе с празднествами, устраивавшимися городскими властями, ликованием горожан, театральными представлениями и фейерверками 300 тысяч ливров. Только 14 мая к трем часам пополудни Мария-Антуана достигла Компьена, где ее ждал Людовик XV с сыном и тремя сестрами. Дофина, трепетавшая, надо думать, перед первой встречей с мужем, вряд ли обратила внимание на лежавший на ее пути небольшой городок Шалон-сюр-Марн, в котором присланные из Версаля актеры дали в ее честь великолепный спектакль. А между тем именно в этом провинциальном городке на берегу реки Марны пересеклись жизненные дороги дофины Марии-Антуаны и королевы Марии-Антуанетты. В Шалоне королевская семья остановится для смены лошадей на пути из Тюильри в Варенн, где на исходе этого июньского дня 1791 г. будет суждено закончиться истории французской монархии.
Действительно, как тут не вспомнить баронессу Оберкирх: странные пересечения случаются в жизни.
2
Здесь, в компьенском лесу, мы оставим ненадолго нашу героиню, чтобы пояснить политические обстоятельства, в которых рождался династический брак между дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии и внуком французского короля Людовика XV.
Семейный союз Марии-Антуанетты и будущего Людовика XVI был следствием одного из наиболее выдающихся политических событий XVIII века – «дипломатической революции» 1756 г., положившей конец трехвековой вражде австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Австро-французский союзный договор, подписанный в Версале 1 мая 1756 г., определил не только политическую историю Европы во второй половине XVIII века, но и личные судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, во многом сформировав политический контекст, в котором рождалась до основания потрясшая Францию Великая революция.
«Дипломатическая революция» 1756 г. знаменовала крушение Вестфальской системы, обеспечивавшей в течение более ста лет шаткое равновесие интересов европейских держав. Исследователи дипломатической истории Европы обычно отмечают два основных обстоятельства, предопределивших «ниспровержение альянсов»: экспансионистскую политику Пруссии, породившую австро-прусский антагонизм, и резкое обострение англо-французской борьбы за колонии в Северной Америке и Индии[38].
Крайне важно, однако, не упускать из виду третье, может быть главное, обстоятельство: глубокий кризис империи Габсбургов, накрывшей, как огромное лоскутное одеяло треть территории Европы. В 1714 г., после Утрехтского мира, завершившего войну за испанское наследство, Габсбурги потеряли испанскую корону. На испанский трон взошел Филипп V, внук французского короля Людовика XIV, основного антагониста императора Священной Римской империи Карла VI. Следствием этого стало ослабление влияния Габсбургов и усиление французских Бурбонов на Севере Италии и в Австрийских Нидерландах, перешедших в наследственное владение германских императоров.
Монархии не умирают, они вырождаются. За год до подписания Утрехтского мира и, надо думать, под его прямым влиянием испанская ветвь Бурбонов пресеклась из-за отсутствия наследников по мужской линии – император Карл VI принял так называемую «прагматическую санкцию», в соответствии с которой обширные владения австрийских Габсбургов должны были оставаться нераздельными даже в случае отсутствия у императоров наследников мужского пола. Германские государства, власть Вены
