покачал головой Врубель. – Хотя в целом я согласен с вами. Иногда мне думается: на что бы они обратили внимание, не будь в жизни народа нищеты и убожества?
– Взять хотя бы тот же немецкий романтизм с его волшебными замками и рыцарями. – Савва Иванович говорил теперь вдохновенно, широко размахивая руками, так, будто перед ним стоял не один-единственный слушатель, но не меньше сотни. – А доводилось вам видеть настоящий, не волшебный замок – свидетель рыцарских времен?
– Да хотя бы в Выборге, – кивнул Врубель. – Суровое творение, более похожее на тюрьму.
– Тюрьма и есть, – кивнул Мамонтов. – А изначально, да, замок. Самый настоящий рыцарский замок. Но штука-то в том, что при слове «замок» многим представится нечто вроде Нойшванштайна, что в Баварии!
– Не бывал, – помотал головой Врубель.
– Под впечатлением от Нойшванштайна и его окрестностей Чайковский сочинил свой балет «Лебединое озеро». Нойшванштайн – чистейшей воды новодел текущего столетия, но, надо признать, новодел красивейший. Или взять Италию со всем искусством эпохи Ренессанса. Ведь итальянцев, пожалуй, знают в мире именно благодаря этому!
– Все так. Или взять хотя бы Вальтера Скотта. Ведь в отличие от Италии Шотландия не может похвалиться особенными шедеврами изобразительного искусства. Но каков шотландский романтизм!
– И это тоже. Так отчего бы нам не создать, в конце-то концов, свой собственный, русский романтизм? Тем паче и в верхах тяготеют именно к нему! К особенному русскому стилю! Но полно, я увлекся. Русский романтизм – тема для отдельного разговора. Его нельзя просто так взять и сотворить по заказу. Да и по нескольким заказам тоже.
– Вы говорили о декоративно-прикладном искусстве, – напомнил Врубель.
– Да, непременно. – Савва Иванович поднялся на крыльцо мастерской и распахнул дверь, приглашая гостя войти. – Так вот, мысль моя в том, чтобы соединить искусство и ремесло. Собственно, этим занимались и занимаются многие народные умельцы. Но образованные художники, насколько мне известно, еще только начали задумываться об этом. И мое вам предложение, пожалуй, будет неожиданным.
– Я сам та еще неожиданность, – отозвался Врубель.
– Могли бы вы возглавить работу моей гончарной мастерской? В будущем я сделаю из нее завод керамических декораций. Но нужен мастер-художник. Многие из моих друзей балуются здесь время от времени глиной и глазурью, но именно что балуются. А нужно взяться за дело увлеченно. Проникнуться им, потому как задач накопилось множество, и это только начало. Вы много времени проводили здесь, работая с Дрюшей, земля ему пухом… Я не всегда могу понять ваши работы, но всякий раз вижу в них что-то особенное.
– Я не обучался керамике, вы ведь помните, что я живописец по образованию и профессии, – отвечал Врубель. – Но отчего бы не попробовать? Мне всегда хотелось передать форму в полном объеме. Глина и глазурь подходят для этого в большей степени, чем холст и краска.
– Вот и прекрасно, Михаил Александрович. С этого дня вы можете считать, что мастерская в вашем полном распоряжении, если, конечно, у вас нет других планов в Москве.
* * *
Особенных планов у Врубеля не было. Он уже попытал счастья в Первопрестольной, заработал небольшие деньги и обидное прозвище «декадент». Но дело здесь было не в этом. После «Демона сидящего», после цикла иллюстраций к Лермонтову художник не без удивления заметил, что начал утомляться от рисунка и живописи, своих естественных и, казалось бы, любимых занятий. Даже оформление домашних спектаклей в доме Мамонтовых забирало куда больше сил, чем хотелось бы.
В Абрамцевском кружке многие отметили, что Михаил Александрович – мастер на все руки, способный писать краской и рисовать, играть на сцене, пускай и домашней, недурно петь тенором. Врубель разве что не сочинял художественных текстов. Но сам художник понимал, что ему необходима перемена деятельности. Иначе новый приступ того, что сам он называл «гомеризмом», не заставит себя ждать. Поэтому заняться новым направлением в искусстве оказалось просто замечательным выходом.
Теперь керамическая мастерская в Абрамцеве занимала Врубеля с утра до вечера. Он снова сделался сосредоточен, но вместе с тем оживлен и весел. И вскоре обитатели и гости усадьбы Мамонтовых увидели керамические работы Врубеля – изразцы и майолику, чудны�е с виду, но притягательные изделия, в которых, по словам Саввы Ивановича, «что-то было». Стилизованная львиная морда сделалась даже эмблемой керамической мастерской.
Самое же отрадное крылось в том, что теперь Врубель работал так, как работает признанный мастер. Сейчас его искания не были странностью нищего художника, который только и делает, что вытворяет полубезумные выходки да перебивается случайными заказами. Занимаясь в керамической мастерской Мамонтова, Врубель сделался спокойным и дисциплинированным и сам немало радовался этой перемене.
– Сейчас я руковожу заводом изразцовых и терракотовых декораций, – с гордостью написал он отцу.
– Художник по печкам! – припечатал Врубель-старший в ответном письме.
Пожилой военный судья не видел работ сына, но в его представлении яркие изразцы были чем-то вроде лубочных картинок и безнадежно проигрывали официальным портретам великих князей, министров и генералов.
Миша, Таньон и устрицы
Впрочем, Врубель не был бы Врубелем, не продолжай он вытворять чудачеств. Они удивляли жителей Абрамцева и забавляли самого Врубеля, хотя Михаил Александрович держался так, будто все идет своим чередом, и не случилось ровным счетом ничего, достойного особого внимания. Всякая новая его затея казалась естественной, как дыхание и сон, но привыкнуть к этому было невозможно.
Однажды вечером Серов заглянул в гончарную мастерскую, рассчитывая найти там Врубеля. На улице уже сгущались сумерки, и Серов удивился, еще издалека заметив, что свет в окнах мастерской еле брезжит.
Серов поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Никто не ответил. Дверь оказалась незапертой. Серов заглянул вовнутрь и переступил порог. В мастерской оказалось темно – лишь в дальнем углу неярко горела керосиновая лампа.
Врубель неподвижно сидел в кресле, повернутом спинкой ко входу – Серов сразу же заметил копну светлых волос, едва поднимающихся над нею. Врубель не повернулся на звук открывшейся двери, даже не шелохнулся.
– Миша! – позвал Серов.
Врубель не ответил.
Приблизившись, Серов ахнул – в тусклом свете лампы он разглядел, что его друг мертвенно бледен. Под глазами Врубеля залегли страшные синие круги, а из уголка рта на подбородок сбегала темная струйка.
Серов вскрикнул от неожиданности и заметался по мастерской – он ожидал увидеть все что угодно, только не внезапно умершего друга.
Как же вышло? Что делать? Звать на помощь? Бежать за врачом? Или за священником? Попытаться помочь самому – но как? Господи, где же здесь хотя бы вода?
И в этот момент Врубель поднял голову.
– Апчхи!
Серов замер с занесенной в воздухе ногой. А Врубель чихнул снова и как ни в чем не бывало встал с кресла.
– Доброго вечера, Валюша! – весело
