холме, властвующему над миром, а простому вольноотпущеннику, с которым Иренея решила разделить жизнь?
Сомнение длилось лишь мгновение, и уже в следующую минуту, с величавой осанкой и обычным насмешливым выражением лица, поблагодарив судьбу за то, что она помешала ему совершить большую глупость, Аврелий решительно направился к дому Корвиния.
— О великий Гермес, ты одурачил меня, Аврелий! — вскричал банкир, глядя на длинный перечень имён и цифр, который патриций представил ему.
— Хватит издеваться над бедняками, Корви-ний. Отныне и впредь, если захочешь ссужать деньги в долг, будешь давать их под гораздо более низкий процент — не более одного процента в месяц, как предписывает закон. Само собой, если не хочешь неприятностей, то придётся списать долги Македонию и другим несчастным, у которых ты пил кровь.
Старый банкир вздохнул:
— Да будет так. В сущности, тайное ростовщичество — весьма рискованное занятие. К счастью, вот уже несколько лет, как я инвестирую в честные дела…
— А вот что касается школы, думаю, ты согласишься со мной, — её надо бы отдать Пане-цию и Иренее. Я готов сам финансировать школу, если нужно.
— Не помешало бы, я не очень полагаюсь на этих двоих. Оттавий, конечно, лучше вёл бы дела.
— Они решили использовать его методы. Стоить будет недорого, и обучение станет доступно самым способным. А кроме того, Юния и Панеций не стремятся разбогатеть.
— Ну, если так, ладно…
— И забудь про этот вексель на пять тысяч сестерциев, — добавил патриций, с усмешкой передавая ему свиток, полученный от Помпонии.
— Боги небесные! — воскликнул огорошенный банкир. — Он теперь у тебя!
— У меня есть и другой, по которому ты должен мне пять тысяч сестерциев немедленно, и ещё столько же в конце месяца!
Старик развернул свиток и принялся внимательно изучать его. Потом поморщился и спокойно возразил:
— Не думаю, что получишь что-нибудь, Стаций, более того, можешь вообще выбросить этот папирус, поскольку он ничего не стоит.
— Как ничего? — удивился патриций. — Разве тут не твоя печать стоит?
— А я скажу, что она фальшивая.
— Не получится так выпутаться! В Риме существуют законы, и у меня есть два свидетеля, которые видели, как ты подписывал его!
— Всё это так, коллега Стаций. В Риме действительно бесчисленное множество законов, и некоторые заботятся, чтобы их соблюдали. Но мы также хорошо знаем, что многие законы несправедливы, и многим тяжбам никогда не дадут ход, если только они не попадут в лапы особо усердных магистратов — из тех моралистов, что все ещё вздыхают о старых добрых временах и всеми силами стараются остановить прогресс. Возьмём любой закон наугад: закон об адюльтере, например. Этот лицемер Август установил его, желая положить конец процветающей безнравственности сенаторского класса, только не предусмотрел, что первой же его жертвой окажется собственная дочь. Сегодня уже никто не считается с этим законом, но я знаю одного пожилого магистрата, который с тех пор, как его жена убежала с управляющим, применяет его с предельной строгостью. Мы с тобой светские люди, Аврелий, с гибким и открытым складом ума. Так вот, как бы ты отнёсся к закону, по которому тебе грозит изгнание за то, что ты вступил в незаконную связь с женой одного видного римского гражданина, а также твоего коллеги или друга?
Сенатор побледнел. Если бы в этот момент в таблинуме Корвиния разверзлась пропасть, он без колебаний бросился бы в неё, лишь бы только не встретиться взглядом со старым банкиром.
— У меня тоже есть два свидетеля, Аврелий, — римские граждане, и имей в виду, их слова не вызовут сомнений. Они проследили за женщиной, которая вошла в твой дом, и видели, как она вышла от тебя через несколько часов в весьма живописном беспорядке. Если не помнишь, могу освежить твою память — это было в ночь ид…
Сенатор прочистил горло.
— О Гермес! Да ты же надул меня! — признался он со смущением.
— Не беспокойся, я не мстителен. Насладившись моей собственностью, ты вернул мне её без ущерба. Поэтому я посчитал бы себя жадным, если бы попросил тебя возместить его. И вполне удовольствуюсь лишь оплатой аренды, — он помахал векселем перед носом патриция и затем поднёс его к горящему фитилю.
— Но… это же пять тысяч сестерциев! — возмутился Аврелий.
— Признайся, оно того стоит… — самодовольно улыбнулся банкир, старательно сжигая папирус. Аврелий, смирившись, кивнул в ответ, в свою очередь стараясь сдержать улыбку. — Кстати, коллега, — продолжал Корвиний, по-дружески беря его под руку, — боюсь, что у тебя возникнут трудности с тем обменным курсом в Нумидии. У тебя там не хватает контор, чтобы самому вести дела. Что скажешь, если возьмусь помочь тебе? У меня достаточно людей, чтобы расширить сеть.
— Я был бы рад возместить твой ущерб в Испании. И даже готов открыть две или три новых конторы, чтобы помочь тебе. Лишь бы только ставка была законной, разумеется.
— По рукам, Публий Аврелий, — заключил Корвиний, широко улыбаясь и подписывая соглашение. — Ах, Стаций, одно удовольствие иметь с тобой дело, надеюсь, мы и дальше будем сотрудничать. К сожалению, в ближайшие недели я снова уеду в Таранто с Николаем. Знаешь, я не слишком ему доверяю и думаю продать его там, хотя и обнаружил, что он умеет делать неплохой трюк с ауресами… Не скрою, однако, что немного тревожусь за Камиллу: она ведь будет скучать тут одна, в Риме, почему бы тебе не навещать её иногда? А о втором векселе поговорим после моего возращения…
«Проклятый сводник!» — подумал Аврелий и словно услышал слова Помпонии: «Она только и делала, что весь день прихорашивалась для него…» и возглас девушки: «Я сделаю для тебя всё что угодно!»
Поспешно забыв все свои благие намерения, патриций почувствовал искушение: он не настолько простодушный, чтобы позволять этой маленькой колдунье долго водить его за нос. Она рано или поздно получит своё.
Разве не удалось хитрому Одиссею избавиться от чар Цирцеи и восторжествовать, почувствовав, что она побеждена, беспомощна и молит его вернуться к ней в постель. Олимпийские боги ликовали в тот день, видя, как герой восстановил свои мужские права.
Но верно ли, что знаток тысячи уловок и умелый разрушитель крепостей вышел победителем из противостояния с могущественной колдуньей? Аврелий внезапно засомневался, вспомнив, что двадцать лет спустя Телегон[92], сын Одиссея, зачатый той же ночью униженной волшебницей, нечаянно убил своего отца, неукротимого Одиссея, которого не могли усмирить ни боги, ни люди.
И всё же Публий Аврелий, как и властелин Итаки, тоже любил рисковать…
— Ах, зачем ожидать твоего возвращения, Корвиний? Давай сразу же посмотрим на документ и убедимся, что в
