разгар лета с его несусветной жарой. Там, конечно, солнце тоже палило и жгло, но от зноя можно было хотя бы укрыться, просто найдя участок тени. Здесь же жар словно обволакивал, обваривал, и спрятаться от него было невозможно. Как же при таком кошмаре выживают, думалось мне, двое маленьких ребят?
Прежде чем я распрощался с Идой, она предельно ясно дала мне понять, что я должен защищать мальчиков в их путешествии, но никак не вмешиваться.
– Свой путь они должны проделать сами, – твердо сказала она. – И тем не менее khéya вам тоже указала на восток. А это значит, что вы призваны защищать их, стать для них прикрытием.
Это почти в точности повторяло то, что сказал мне старый Одинокий Пес, и меня это неприятно озадачивало.
– Но как же мне это делать, если мне нельзя им непосредственно помогать? – недоумевал я.
– Вы поймете, когда настанет время, – ответила Ида.
Невероятная жара гнала меня вперед, заставляя молиться, чтобы это время поскорее наступило – и чтобы я со своей помощью не опоздал.
Ни капли притворства
Брат Джеймс
У меня в голове не укладывалось то, что наблюдал я сейчас у себя на заднем сиденье.
Я оглядел их в зеркало заднего вида – мальчишки сидели ровненько, вытянув спины и болтая ногами, поскольку еще не доставали до пола. Я, понятно, сознавал, что именно у меня перед глазами. Вот только не мог уяснить почему. Сам я сбежал из дома в двенадцать. И если вам покажется, что тяжко приходится в бегах индейскому мальчишке в Южной Дакоте пятидесятых годов, то попытайтесь хотя бы представить, каково было чернокожему пацану в Сиу-Фоллсе в тысяча девятьсот тридцать пятом! Который и попрошайничает, и пробавляется работой чистильщика обуви, и приворовывает там и сям, и считает своим домом любое место, где можно прикорнуть на ночь незамеченным.
Эти ребятишки меня не боялись. Ни капельки. Вот только и не разговаривали со мной. Старший был явно обучен хорошим манерам. В какой-то степени был уже цивилизованным. Он держался настороже, внимательно за всем наблюдая. Приценивается ко мне, как сказал бы мой батяня. Младший экземпляр был совсем иного сорта. У того – что на уме было, то и на языке или в действии. К примеру, он все протягивал ко мне ручонку, трогал мои волосы и приговаривал:
– Tatanka. Tatanka.
– Делай то, что тебе нужно, парень, – сказал я ему. – Не торопись, исследуй все по-своему.
И он с неподдельным любопытством тянулся через сиденье пощупать мое лицо и волосы.
Видно было, что старшего это огорчает.
– Не бери в голову, – бросил я ему. – Твой братишка просто живет открыто, не пряча своих мыслей и чувств. И ничего плохого в этом нет. Даже в каком-то смысле необычно и занятно. В здешних краях народ ведь какой: встречают чернокожего – нацепляют дежурную улыбку и уходят в свою раковину. Поди разбери, что они там о тебе думают. А твой брат совсем иное дело. В нем нет ни капли притворства.
Младший меж тем потер мне ладошкой лицо, словно пытался стереть с него черноту, точно краску.
– Не-а, не выйдет, – усмехнулся я. – Таким уж меня сделал тот, кто наверху.
Он протянул вперед ручонку, опустив рядом с моим предплечьем, чтобы сопоставить цвет кожи. Мозг у него вокруг этого вопроса скакал и носился, точно луговая собачка.
Из старшего же по-прежнему не удавалось вытянуть ни слова. А разговорить-то мне как раз хотелось его. Младший вроде и болтал без умолку, но все его слова не складывались в единую картину. Какие-то дедушки, трубки, бабочки, грузовые поезда – но все эти концы ни к чему в целом не вели. И, сказать честно, малой явно был слегка с приветом. А вот у старшего несомненно имелось что рассказать.
Иногда лучший способ кого-то разговорить – это начать рассказывать о себе. Когда-то я сам был на месте этого старшего паренька, и если он действительно такой смышленый, как мне показалось, то не стоит хитростью вытягивать из него историю, надеясь чем-то зацепить его интерес. Сперва необходимо заполучить его доверие.
Из всего, что я знал в жизни, единственное способно было развеять подозрения – музыка. И потому я сразу же, без лишних слов и пояснений, грянул Ol’ Man River. Я как раз нынче утром эту песню исполнял, и голос у меня звучал что надо. Ох, как я разливался – у старенького «студебекера» от такой громкости, небось, дрожала крыша!
Старший мальчик никак на это не отреагировал. Он просто за мною наблюдал, причем наблюдал очень пристально. До этого он больше поглядывал в окошко, как переливается дорога по жаре. Теперь же он во все глаза смотрел на меня.
А младший мгновенно перестал тереть и щупать мне лицо с макушкой и уставился на меня так, будто я внезапно явился из открытого космоса. У него буквально отвисла челюсть, он встал на пол позади моего кресла и поднес голову очень близко к моей, будто пытаясь понять, откуда у меня исходят звуки. Закончив эту песню, я завел Swing Low, Sweet Chariot[70] – причем запел во всю силу своих легких. Голос у меня мощно вырывался из самых недр существа. Глаза у мальчонки вылупились так, что казалось, вот-вот соскочат с головы.
– Ну да, петь я начал, когда был примерно твоих лет, – сказал я, словно говоря сам с собою, словно размышляя вслух. Не хотелось, чтоб ребята решили, будто бы обязаны мне что-то отвечать. – Мне пришлось сбежать из дома. Мой батяня… Скажем, бутылку любил он больше, чем меня. А как выпьет – гонялся за мной с ремнем со здоровенной пряжкой. Мама сама велела мне бежать. Я пытался уговорить ее уйти вместе со мной. Но она рассудила, что ей будет лучше жить с мужчиной, у которого есть работа, нежели идти на улицу, пусть даже подчас придется терпеть взбучки.
Я посмотрел в зеркало. Оба мальчугана в упор глядели на меня. Похоже, я их все-таки пронял.
– Ну да, в бегах было несладко. И с едой-то как раз не самая беда. Народ кучу всего съестного после себя оставляет – знай только, где искать. Но вот с ночевками – это проблема. В погожие дни все замечательно, если не считать всяких насекомых. Главное – просто куда-то скрыться с глаз. Но вот когда погода портится – как сегодня, например, когда ветрище дует или дождь, – вот тогда приходится хорошо подумать, где и как переночевать.
Теперь мальчишки были все во внимании, это
