1919-м. Сам он долгие годы никому не сообщал, сражался ли за красных или белых в годы Гражданской войны или же работал в тылу на заводе.
Увальцев был высоким человеком с туго натянутыми жилами в худых плечах, предплечьях, больших кистях рук, отчего его конечности казались неровными, бугристыми, словно весь он был обглодан горемычной судьбой. Еще более отталкивающим в нем казалось невзрачное смуглое лицо: обезьяноподобное, с утяжеленной челюстью, большими, но на редкость некрасивыми глазами с приспущенными, будто печальными, уголками век, глубокими складками и морщинами, впечатывающимися в кожу по линиям от носа до губ, которые так старили достаточно молодого рабочего. Но и это было еще не все! Казалось, природе мало было наградить его уродливым лицом, вдобавок к этому она подарила ему большие, лопухообразные, торчащие в разные стороны уши. Что же скрывалось за ликом этого невероятно скромного, скрытного, на редкость некрасивого и печального человека? Каким он был с родными, что прятал он в глубинах сердца: грусть, безразличие, опустошение или что-то совсем другое?
Понять это можно, лишь узнав судьбу Афанасия Увальцева.
В 1923 году копи вновь пережили небольшое падение, когда угольную промышленность Урала перевели на хозяйственный расчет, однако уже к 1928 году все изменилось. Урал стал объектом пристального внимания ВСНХ, потому как этот самобытный край сочетал в себе и природные богатства, и удаленность от европейских границ, а значит, был спрятан глубоко в тылу – в случае войны, которую капиталистические страны планировали развязать с и без того экономически ослабленной Русью, той самой Русью, которой никак нельзя было позволить встать на ноги и осуществить масштабные планы по индустриализации, потому что это помешало бы утверждению ничем не ограниченной гегемонии Англии и США в мире.
В 20-е и 30-е годы Увальцев работал шахтером на Полтаво-Брединских копях, имел высокий доход и через несколько лет после приезда в Полтавский район смог поставить в Рудниках большой дом-пятистенок. Тогда же он женился на Полине Гончаровой из Рудников, девушке десятью годами младше себя. Вскоре у них родилась дочь – Наташа, а еще через четыре года родился сын – Евгений. Теперь Жене было девять месяцев, а Наталье почти пять лет, и сегодня, в этот день, которому суждено было исковеркать столько будущих судеб, Афанасий ушел работать, или, как говорили шахтеры, ушел в лаву – в четвертую смену, стараясь не думать о тревожном предчувствии, рассеянном в сыром, сумрачном, колышущемся воздухе летней ночи.
Афанасий надел брезентовую одежду и натянул тяжелые сапоги на длинные нескладные ноги, затем в кладовой ему выдали защищенную сеткой лампу с металлическим резервуаром. Он был покоен и все делал по наитию, будто не помня, что сейчас он вместе с другими шахтерами будет поглощен недрами земли. Вот он вошел в клеть, перекрестившись, как всегда делал перед спуском, и вдруг, когда замелькали перед глазами сырые стены ствола, неясное чувство тревоги всколыхнуло душу, как порыв ветра ударяет по пламени, загибая, но не гася его свечение. И так это всегда странно: зачем, для чего это дуновение, если ему не погасить светило? Да и чем держится огонь, что и под порывом ветра не отцепляется от фитиля? Игривое пламя будто движется само по себе, как и тревога, как и неприятное предчувствие. Но вот клеть замедлилась и остановилась, и едва ощутимая смута в душе тотчас унялась.
Увальцев прошел через стену из капели, стекающей со ствола шахты, затем вышел на рудничный двор, освещенный яркой желтизной ламп, – двор шумный, наполненный бодрыми шахтерами. Кто-то выкатывал из клети вагонетки, кто-то вел давно ослепшую лошадь – бессменную узницу подземелья, которой было суждено быть похороненной здесь, во мраке, и никогда не увидеть света божьего. Она была запряжена тремя груженными углем вагонетками. Умное животное различало щелчки при сцеплении вагонеток, и если рабочий пытался обмануть ее и прицепить четыре вагонетки вместо трех, она не двигалась с места. Потому обманывать лошадей в копях никто не пытался.
Афанасий потрепал лошадь по холке, сунул ей три небольших куска сахара под морду, она слизнула их, и он уперся головой ей в шею на короткий миг, что-то мысленно говоря ей, будто приободряя и внося щепотку смысла в ее рабский труд. Она узнавала Афанасия по этой его манере ласкать себя и по запаху (все чувства слепого животного были обострены до крайности) и всякий раз терпеливо стояла, будто понимала, что он хотел сказать ей. Еще раз потрепав ее по холке на прощание, Увальцев пошел по лабиринтам шахты, тщательно закрывая за собой деревянные двери, которые служили для направления потоков воздуха. Он останавливался и разглядывал в земле бугры – вздувавшуюся от влаги почву, что освободилась от сковывавшей ее веками тяжести и теперь медленно разбухала, грозя искорежить крепления. Афанасий был спокоен за крепления и кровлю: в царское время действительно случались обвалы в шахтах из-за того, что хозяева шахт не закупали лес в необходимом количестве, из-за чего крепления были ненадежны; расплачивались за их скупость шахтеры – своими жизнями.
Страх перед землей давно отпустил Афанасия, и теперь он уж знал, что шахта с ее разветвленными вентиляционными и людскими ходами и тоннелями с рельсами представляла собой проект, выполненный на основе точных расчетов и знаний. Проект этот воплотился в большом, оживленном подземном городе. Все это он часто повторял и себе, и жене, и другим, кто пытался переживать за его жизнь, а стало быть, Увальцев знал, что опасность хоть и бродила всегда поодаль, как тень, поджидая тех, кто зазевался или забыл о бдительности, все же была невелика. Он достал из-за пазухи тормозок, вытащил оттуда немного хлеба и, раскрошив, бросил на землю, туда, где бегали вдоль хода большие крысы. В начале каждой смены Афанасий кормил этих умных животных, и они, получив лакомство, больше не появлялись за его смену.
Часть рабочих работала в штреках. Здесь было легче, можно было трудиться стоя, не сгибая спину, ведь штреки вырубали высокими, чтобы могла пройти даже лошадь. Штрековые шахтеры должны были выбирать и уголь, и породу: в этом было какое-то разнообразие. В забое же приходилось работать сидя, согнув спину, а порой приходилось и ползти, словно нору прокладывать, – но все-таки без забоя не было бы и шахты, потому эта работа была основной: здесь был основной пласт угля. Основным инструментом шахтера был обушок – кайло, половина которого была тупой, как у молотка, а во второй половине был вставлен зубок. Когда он иступлялся, вставлялся новый.
Афанасий первые годы работал штрековым, но затем его послали на забой, и
