использования? Как бы то ни было, в конце концов ему пришлось переводить на китайский, но не испанцу, а итальянцу, который, а салю очередь, выучил китайский язык во время учебы в семинарии в Саламанке. К 1631 году ни одна торговая компания или миссия не могла обойтись без «нескольких переводчиков», среди которых встречались те, кто владел многими языками и ловко переключался с одного на другой.
В «Медитации 17» нынешнему читателю Донна бросается в глаза еще одна метафора. Донн, одержимый собственной греховностью, стремился использовать ее как побуждение для восхождения к вере. Чтобы добиться этого преображения, он советует себе и своим читателям изменить отношение к таким понятиям, как удовлетворенность и страдание. «Горе есть сокровище», — говорит нам Донн, и чем больше этого горя у человека, тем лучше. Но оно должно быть подобающе направлено, чтобы принести хоть какую-то пользу. И здесь он толкует о бесполезном сокровище — серебре. «Если, отправляясь в путешествие, человек берет с собой сокровище: слитками или россыпью, но при том у него нет при себе разменной монеты, что толку от сокровища — им не расплатишься в дороге. Беда — такое же сокровище по сути своей, но что пользы от нее в качестве разменной монеты, хоть она и приближает нас к нашему дому — небесам». Единственное, что убеждает нас превратить слитки нашего горя в монету религиозного понимания, изрекает Донн, — это звон колокола, предвестник смерти.
Интересно, что Донн обратился ко взаимосвязи между слитками и монетой в качестве метафоры горя и искупления! Серебро постоянно меняло форму, перемещаясь по всему миру. В некоторых валютных зонах, таких как Китай, слитки были самой востребованной формой. В других валютных зонах серебро по закону имело хождение в виде того, что Донн называет «разменной монетой». В Испанской Америке это была монета королевства, реал. В Голландской республике, как мы уже видели, могли иметь хождение монеты разных стран, от реала до гульдена, в зависимости от предложения.
В торговой зоне Южно-Китайского моря можно было расплачиваться и серебром в виде слитков, и испанскими реалами. Когда 8 апреля 1623 года Виллем Бонтеке попросил двух китайцев с побережья Фуцзяни доставить свинину на его корабль, он дал им 25 реалов, и они охотно взяли монеты. Слитки тоже подошли бы, потому что китайцам нужно было только серебро, но у Бонтеке его не оказалось. Как и большинство европейских государств, Соединённые провинции запретили использование неотчеканенного серебра, чтобы контролировать объем денег в обращении. Если вы хотели платить серебром в Европе, оно должно было быть в монетах. Однако за этими историческими подробностями скрывается простой факт, что в 1623 году, когда Донн искал образы, чтобы выразить накопление горя, способное побудить грешников к благочестию, в его воспаленном разуме всплыл образ бесконечно накапливаемого сокровища, серебра.
Серебро и перевод. Одинокие острова и связанные континенты. Сочиняя эти тексты, Донн понятия не имел о том, что открывает двери в свой век, но вот они: случайные порталы, ведущие нас обратно в его мир. Подозреваю, что Донн, как и Вермеер, был настолько поглощен осмыслением собственного существования, что у него не было причин думать, что люди более поздних эпох захотят что-то найти в его работах Оба они боролись с настоящим, и этого хватало. Ни тот, ни другой не готовили досье для будущих историков. Конечно, мы ничем не отличаемся от них. Мы так же поглощены настоящим и также не замечаем дверей, которые оставляем открытыми для тех, кто придет после нас и, возможно, захочет разобраться в своем мире — мире, который мы не можем себе представить, — размышляя о том, откуда он взялся.
Если Донн в 1623 году был взволнован своим открытием, что ни один человек не является островом, так это потому, что впервые в истории человечество осознало, что это относится не только к человеку. Мир больше не был скоплением изолированных территорий, разделенных настолько, что происходящее в одном месте не оказывало абсолютно никакого влияния на то, что происходило в другом. Зарождалась идея единого человечества, а вместе с ней — и возможность общей истории[36]. Теология, лежащая в основе понимания Донном взаимосвязи всех вещей, является христианской, но идея взаимозависимости присуща не только христианству. Другие религиозные и светские учения способны подкрепить тот же вывод и столь же эффективно подводят к осознанию глобальности нашей ситуации и нашей ответственности. Как по всему континенту Донна, так и в сети Индры: каждый утес, каждая жемчужина, каждая потеря и смерть, каждое рождение и обретение бытия влияют на все, с чем они разделяют существование. Подобное видение мира большинству людей открылось только в XVII веке.
Метафоры, связанные с традициями по всему миру, нужны сегодня больше, чем когда-либо, если мы хотим убедить себя и других в необходимости заняться общими задачами. Одним из мотивов написания этой книги было желание показать, что нам как биологическому виду необходимо рассказывать о прошлом так, чтобы осмыслить и признать глобальный характер человеческого опыта. Это утопический идеал — идеал, которого мы не достигли и к которому, возможно, никогда не придем. И все же он пронизывает наше повседневное существование. Если мы сможем увидеть, что история конкретного места связывает нас со всеми остальными местами и в конечном счете с историей всего мира, тогда не останется ни одного эпизода прошлого — ни холокоста, ни достижений, — который не стал бы нашим коллективным наследием. Мы уже учимся мыслить экологически. Действительно, глобальное потепление в нашу эпоху в какой-то степени продолжает разрушительное воздействие глобального похолодания в эпоху Вермеера, когда люди осознали, что грядут перемены, и даже то, что эти перемены затронут весь мир. На закате жизни голландский оружейник Ян Велтеври рассказывал корейскому другу о своем детстве в Голландии и вспоминал, как старики говаривали, когда в туманные дни холодная сырость проникала в суставы: «Сегодня в Китае идет снег». По мере того как изменение климата переворачивало мир с ног на голову, люди чувствовали, что происходящее на противоположной стороне земного шара относится и к ним.
Истории, которые я рассказал на этих страницах, вращаются вокруг влияния торговли на мир и на обычных людей. Но между миром и обычными людьми стоит государство, и на него история торговли оказала мощное воздействие. Торговля и передвижение людей и товаров в XVII веке укрепили институт государства. По крайней мере, в Европе личные владения монархов, которые когда-то опирались на верность своих вассалов, превращались в государственные структуры, обслуживающие интересы корпораций и населенные гражданами, зарабатывающими частное богатство. Образование Голландской республики — лишь
