за ней и снова поцеловал.
– Я буду нежен.
Лене выскользнула из объятий и, склонившись над Вернером, попыталась разглядеть в полумраке его лицо. То ли вино делало ее такой смелой, то ли обеспокоенный взгляд Вернера выдавал, что он… не так уверен в себе, как хочет казаться… Она пальцами проследила линию его скул и подбородка. Интересно, когда она научилась быть такой нежной?..
– Просто будь собой, – прошептала она и поцеловала его.
Было нелегко скрывать события прошлой ночи. Мистер Амрит, чья каюта находилась рядом, избегал встречаться с ней взглядом. А мистер Хаббард тихо заметил, что Лене перепутала сахар с солью и едва ли может поддержать простую беседу: что с вами, милочка? Вернер за завтраком выглядел собранным, как всегда, а Лене казалось, что ее переживания видят все.
Каждую свободную минуту, а скорее каждую секунду, ее мысли ускользали к воспоминаниям, которые вновь и вновь вставали перед глазами. Их переплетенные тела, тот момент, когда он запрокинул голову и простонал. Ее изумление, когда он, еще не оправившись от усталости, продолжал изучать ее тело и…
– Вам нехорошо, миссис Бреннике? – обеспокоенно спросил стюард, подходя с чайником, когда Лене едва сдержала стон, держа чашку в руках.
– Все в порядке, – поспешно ответила она.
Капитан как раз говорил о своей надежде поймать пассатные ветры. Один из матросов гарпунировал дельфина… Кто-то в Лас-Пальмасе украл ящик сгущенного молока… Лене слушала, механически отвечая: «Да» и «О», но в тот же момент ее мысли вновь возвращались к ночи с Вернером.
Когда она подумала, что эта ночь наконец-то успокоит ее терзающуюся душу, она быстро осознала свою ошибку. Тоска не исчезла, а стала еще сильней. На рассвете она отмыла маленькое пятно крови, но в ее сердце случившееся оставило более глубокий след. Ее преследовало чувство вины. Ее как будто разрывало на части: одна часть – Лене Воскамп, та, которая ясно видела невозможность общего будущего с Вернером, другая – София Бреннике, жена миссионера, мечтающая о том, как будет строить вместе с супругом больницу в далеком Сингапуре и воспитывать многочисленных детей.
Слово «дети» каждый раз вызывало у нее жар и холод в груди. Она понимала, что ночь с Вернером могла иметь последствия. Пока он совершал обход палубы, она спустилась в каюту и достала монету Пу И, спрятанную под кроватью вместе с серебряными талерами Анны. Ее тайна. Ее клятва. Ее предназначение. Сжав в руке металлический кругляшок, она вновь ощутила себя Лене Воскамп. У нее была цель: купить чай в Кантоне и вернуться. Возможно, первая поездка не принесет большого успеха. Но можно заработать достаточно, чтобы отправиться снова. В этот раз с настоящими документами и билетом на ее имя.
Когда монета вновь исчезла в мешочке, а тени ночи стали обволакивать корабль, она снова была Софи. Женщиной, чье тело муж все глубже и глубже изучал, раскрывая перед ней неизведанные тайны.
– Откуда ты все это знаешь? – спросила она его в третью подряд ночь, когда сон и не думал приходить.
Вернер, пылающий отнюдь не только из-за нарастающей жары по мере их приближения к экватору, с озорной улыбкой нырнул под простыню.
– Я же говорил тебе, что у меня были и другие женщины.
– Но чтобы так? – Она с шутливым ужасом потянула на себя простыню, прикрываясь. – Ты же священник. Разве об этом говорится в Библии?
Он пожал плечами. Их тела источали запах страсти, и, когда его губы коснулись ее, они были влажными.
– «Шея твоя – как башня Давидова, груди твои – как два олененка, пасущиеся среди роз. Пусть тебя всегда насыщает ее любовь, и упивайся ее ласками. Ибо через ее любовь ты будешь в постоянном упоении».
– Это действительно написано в Библии?
– Ну, есть разные переводы, – сказал Вернер, протянув руку к бокалу с пуншем. Вино и пиво на борту не подавали, только ром, который требовал меньше места. – Об этом можно прочитать в Песни песней Соломона. «Чресла твои – как чаша, всегда полная. Бедра твои – как два кольца…» – продекламировал он.
Измученный жаждой, Вернер пил так жадно, что пунш стекал с его подбородка, капая на грудь. Теперь лицо его заросло бородкой, волосы ниспадали на плечи, а прежняя бледность затворника сменилась живым загаром. Когда он наклонился к ней, его поцелуй был пропитан вкусом пунша и запретного наслаждения. Казалось, они вместе распахнули дверь и ступили на порог, который им не следовало переступать.
Позже, когда первые проблески рассвета проникли в каюту через маленький иллюминатор, она спросила:
– Ты все еще молишься?
Молитвы оставались единственным, что напоминало ему о его предназначении.
– Каждый день. Каждый час. Каждую секунду, – ответил Вернер, нежно поднося ее руку к своим губам. – Я молюсь о том, чтобы это путешествие никогда не заканчивалось.
– Но рано или поздно оно закончится. – Она осторожно отстранилась. – Мы прибудем в Сингапур, а что потом?
Нахмурившись, Вернер с досадой откинулся на кровать.
– Потом мы будем в Сингапуре.
– И? – Ее голос стал чуть менее уверенным, в нем словно появилась крохотная, едва уловимая трещинка.
– Мы построим больницу и обратим язычников. Через несколько лет я смогу перевестись, – сказал Вернер, приподнимаясь на локте. Его мышцы, ежедневно тренируемые на палубе подтягиваниями и отжиманиями, четко выделялись под загорелой кожей. Каждый раз, когда она спрашивала, что привело его к изучению Библии, он отвечал уклончиво.
– Потом мы можем поехать в Британскую Бирму, Батавию или даже Китай.
– А как же Софи?
Свет за окном усиливался, и раздражение Вернера стало заметнее.
– Давай решим после прибытия?
– Мы не сможем ничего решить, если то, что мы делаем, приведет к последствиям.
Вернер положил руку Лене на живот. Тепло его ладони будто стремилось защитить ее от всех тревог, что мучили сердце.
– Тогда это будет воля Божья.
Софи бы смирилась с таким ответом, но не Лене. Что-то в глубине ее сознания протестовало, хотя она не могла точно сказать, что именно. Безоговорочная уверенность и спокойствие Вернера лишь усиливали ее тревогу.
– Прости, но я не смогу поехать в Китай с ребенком.
Вернер резко убрал руку.
– Ты все еще не отказалась от этой затеи? Ты моя жена. Ты не можешь просто так уйти.
Лене натянула на себя одеяло, не от холода – ночь была такой же душной, как все остальные, – а чтобы прикрыть свое тело, которое теперь казалось ей постыдным.
– Я не твоя жена, – произнесла она почти шепотом.
Они с Вернером слишком долго избегали этой темы, но теперь она встала между ними, как нежеланный гость, которого нужно либо впустить,
