либо выгнать.
– Мы путешествуем вместе, но в Сингапуре наши пути разойдутся.
Эти слова разрывали Лене сердце, особенно когда она увидела, как по лицу Вернера пробежала тень и как потемнели его глаза.
– Нет другого выхода, – продолжила она, еле сдерживая слезы. – Тебе придется сообщить своему начальству о том, что произошло в Лондоне.
Вернер упрямо покачал головой.
– Но потом я смогу на тебе жениться! Разве ты не понимаешь, что нас свела сама судьба? Я всегда мечтал о такой жене. Ты помнишь, как мы познакомились?
– Конечно…
– И когда мы оказались в том заведении, когда ты стояла рядом со мной… О Господи… – простонал Вернер. – Я думал: что со мной происходит? Как может женщина, которую я совсем не знаю, вызвать такое чувство близости? Мне тогда захотелось, чтобы рядом со мной находилась ты, а не она.
– Перестань!
– Софи удерживала меня на земле, а ты даешь мне крылья! Лене, я…
– Замолчи! – вскрикнула она. – Я не хочу это слышать! Ты выбрал не ту женщину? Тогда тебе следовало искать ту самую, а не хватать первую попавшуюся, которая была для тебя всего лишь билетом в Рангун или Сингапур!
Вернер с раздражением упал на спину и уставился в низкий, изрезанный потолок.
– Это было невозможно, – с горечью сказал он. – Я третий сын. Первый получает дом и землю. Второму позволено учиться. А третий идет под покровительство Матери Церкви. У меня не было выбора. Как и у тебя.
– Ты мог стать моряком, а потом офицером. Может быть, даже капитаном корабля.
– Не самое очевидное решение для того, кто вырос в Бранденбурге.
– Тогда почему ты не уехал? Почему не эмигрировал в Америку или на Карибы?
– Проклятье! – вскричал Вернер, ударив ладонью по стене. – Пруссия никогда бы не отпустила меня! Церковь была моим единственным выбором. И, надеюсь, будет твоим.
Он резко притянул Лене к себе, не обращая внимания на ее слабое сопротивление. Дыхание стало прерывистым.
– Будь благоразумной, Лене. Ты не справишься одна. Но вместе мы сможем добиться многого!
Вернер поцеловал ее в лоб, в веки и, наконец, в губы. Все существо Лене жаждало забыться и никогда не покидать кровать. Он коснулся ее грудей, потом скользнул ниже и добрался до местечка, которое ожило под его прикосновением. Лене тихо застонала. И тут же, отстраняясь, прошептала:
– Нет. – Никогда прежде она не чувствовала такого отчаянного желания и одновременно такого внутреннего протеста. – В Сингапуре я тебя покину.
– Лене… – выдохнул Вернер.
Не обращая на него внимания, она торопливо выбралась из постели.
– Спасибо за все, что ты для меня сделал. Думаю, моей благодарности было достаточно.
Вернер смерил ее недоверчивым взглядом, и она почувствовала себя так, будто собственными руками вонзила ему нож в сердце.
– Благодарности? – хрипло переспросил он. – То есть все это было… благодарностью?
– Да, – холодно ответила Лене. Иначе никак. Единственный выход – разрушить все мосты, ранить Вернера настолько сильно, чтобы пути назад больше не было. – Я отдала тебе самое дорогое, что у меня было. Этим я заплатила за свое место на корабле.
– Ты заплатила? Ты…
Блеск в его глазах мгновенно погас, уступив место отчужденности, которую Лене никогда прежде не видела. Она отвернулась, не в силах вынести этот взгляд. Потом натянула на себя сорочку, подняла с пола одежду Вернера и швырнула на кровать, сохраняя на лице маску безразличия.
– Одолжи у матросов гамак и скажи квартирмейстеру, что мы поругались. Даже лгать не придется.
Вернер молча натянул рубашку и встал. Лене прижалась к стене, стараясь не касаться его. Одевшись, Вернер повернулся к ней и с нескрываемым презрением сказал:
– Я в тебе ошибся. Ты достигнешь всего, что задумала. – Он хотел добавить что-то еще, но передумал и вышел из каюты.
Лене задержала дыхание, прислушиваясь, пока его шаги не затихли вдали. Потом упала на кровать и закусила костяшки пальца, чтобы сдержать крик. Потеря Вернера была не менее болезненной, чем осознание: ей никогда не найти мужчину, который полюбит ее такой, какая она есть.
* * *
Долгие недели в море растянулись в мучительную вечность. Лене и Вернер избегали друг друга и даже за столом садились на противоположных концах. Она завязала дружбу с мистером Амритом, насколько это было возможно: индиец держался на расстоянии, пока Вернер находился поблизости, и выглядел так, словно готов был напасть на любого, кто скажет ему лишнее слово. Мистер Хаббард, еще один пассажир, выходил на палубу до рассвета, ел наспех и почти не разговаривал. От него исходил неприятный запах, что сильно контрастировало с мистером Амритом, источавшим ароматы кардамона, пачулей и неизвестной Лене субстанции, о которой она слышала лишь краем уха. Он был парс[41] из индийского Гуджарата и направлялся в Кантон. Лене была взволнована, узнав, что мистер Амрит уже несколько раз посещал европейский квартал. В основном он подтвердил то, что Вернер уже рассказывал: Китай практически закрыл свою торговлю с внешним миром, оставив ее только в Кантоне. Европейский квартал напоминал огромный тюремный двор, из которого не позволялось выходить. Всего-то несколько улиц на берегу Жемчужной реки, вдоль которых располагались хонги – фактории. Здания, украшенные флагами Англии, Голландии, Дании и Португалии, служили торговыми миссиями, где купцы могли вести дела. Там они принимали китайских торговцев, заключали сделки, устраивали праздники (на которых мужчины танцевали с мужчинами!) и просто жили.
– Но почему из этого района нельзя выйти? – спросила Лене однажды в полдень, после того как Вернер, угрюмо пообедав жареным поросенком, покинул кают-компанию.
– Время взаимного интереса прошло, – пояснил мистер Амрит на своем изысканном английском. – Китайцы решили больше не выпускать рынок из своих рук. Если кто-то осмелится войти в другие порты страны, то им будет грозить опасность.
Мистеру Амриту было около пятидесяти, он был полноват, всегда носил высокий головной убор без полей и внимательно следил за тем, чтобы его одежда оставалась безупречно чистой. Обычно на нем была расшитая до колен рубашка и брюки до щиколоток. Особенно примечательными в его облике были глубокие тени под глазами, и у него постоянно менялось настроение: то он выглядел возбужденным, то засыпал на ходу. Возможно, это было связано с благовониями, которые он возжигал несколько раз на дню. На двери его каюты висела занавеска из бусин, и каждый вечер мягкий, едва слышный перезвон стеклянных шариков, сталкивающихся друг с другом, сопровождал Лене в сон. Этот странный звук был как небесная музыка, дополненная ароматом, который погружал ее в дремотное состояние, а потом дарил причудливые сновидения.
– Опасность? – переспросила она, взяв апельсиновую дольку.
На острове Святой Елены они
