Да что они, идиоты, что ли? Или его принимают за идиота? Сесть ни за что ни про что в тюрьму, чтобы покрыть чужие преступления! Ненормальные!.. Онемев от удивления, он слушал дальше, а Цыцаркин опять говорил, и все отчетливей обрисовывалось его бредовое предложение. «Однако! Здорово, видно, их прижали, если они пытаются купить такого безукоризненно честного человека, как я. Жест отчаяния: в такой, значит, попали переплет, что им уж терять нечего, выдают себя с головой…» Он пренебрежительно усмехнулся и встал.
– Глупости говорите, смешно слушать, – сказал он грубо и взял с вешалки у двери свой плащ. Больше ему нечего было делать в этой компании обезумевших жуликов.
Малютка, не разгибаясь, почти не меняя позы, проворно проехал вместе со стулом шага на два вперед и загородил собою дверь.
– Но-но! – сказал Геннадий, повысив голос. – Давай-ка прочь. Я шутить не люблю.
Ему стало жутко, до него вдруг дошло, что он один, а их трое, припертых к стенке людей, – черт их знает, что они еще вздумают выкинуть… «Да не в лесу же мы. Закричу, – рядом соседи…» Принял храбрый вид:
– Двигайся. Живей.
– Тише, Геня, тише, тише! – сказал Цыцаркин. – Целиком ты, милый, тут, – он похлопал по карману пижамы, – и… не надо кричать. Будем беседовать культурно. Деньги взял?
– Какие деньги?.. Ну.
– За что ты взял деньги?
– Как за что?
– Так. За что?
– Я… в долг взял.
– Хе! В долг. Не в долг, а свою долю ты взял, так и в расписке написано. Поверит тебе Малютка такую сумму в долг. Кто ты ему – брат, сват?..
– При чем тут Малютка?
– То есть как при чем Малютка?
– Я же не у Малютки брал.
– А у кого?
– У вас я брал.
– У меня? Нет, Геня, у меня ты не брал, я тебе только скромную сумму послал в Батуми, когда ты ко мне дважды обратился, и следом отправил авиапочтой заказное письмо, в котором, откровенно говоря, выразил изумление… Изумление такой просьбой с твоей стороны. Не те у нас отношения, чтобы телеграммы мне слать – гони деньги. Если я в тебе принял участие и устроил на работу, так это в память былого знакомства с твоими родителями, а на иждивение я тебя не брал, и средства не позволяют взять… Сожалею, если ты не успел получить мое письмо, – а может, успел?..
– Не получал я никакого письма. Что вы ерунду наворачиваете!
– Жалко, что не получал. Во всяком случае, письмо сдано под квитанцию и может… фигурировать, при надобности…
– Как это так – не у вас брал, когда вы из рук в руки мне дали?
– Это вздор, из чьих рук; это недоказуемо; важна расписка.
– И расписка на ваше имя.
– Ну-ну-ну-ну!
– Ну да, на ваше!
– Ну-ну-ну-ну!
– На ваше, я читал!..
– Хорошо читаешь, грамотей. Малюткины были деньги, на Малюткино имя и расписка.
– «Цыцаркину» написано в расписке. Я же читал… Я его фамилии и не знаю, очень мне надо знать…
– «Сударкину» написано в расписке, а не «Цыцаркину». Сударкин Малюткина фамилия. А ты прочел – «Цыцаркину»? Хе-хе-хе-хе-хе! – Цыцаркин затрясся, его щучья морда расплылась от тихого смеха. И Малютка улыбнулся, показав желтые зубы и бледные десны.
– Хе-хе-хе-хе-хе! Ох, не могу! Хо-хо-хо-хо-хо! Сударкина принял за Цыцаркина! Ху-ху-ху-ху-ху! Сударкин, Сударкин, Сударкин, а он прочел – Цыцаркин!.. – тихо восклицал Цыцаркин, раскисая от смеха, махая рукой и зажмурив глаза, из которых потекли слезы. – Ох, комедия!..
– Покажите расписку! – свирепо сказал Геннадий.
– Покажите ему, – приказал Изумрудов.
Цыцаркин вытер слезы:
– Покажи ему, Малютка. Пусть убедится. Да Сударкин там, Сударкин, хо-хо-хо, все в порядке!
– Станьте дальше, тогда покажу, – пропищал Малютка. Геннадий повиновался – отошел.
– Еще дальше, еще. – Все так же оскалившись, Малютка полез детской цыплячьей рукой во внутренний карман пиджака, достал книжечку – служебное удостоверение, из книжечки бумажку, развернул бумажку и издали показал Геннадию. И тот, напрягши зрение, убедился, что расписка подлинно на имя Сударкина и там написано, что он, Геннадий Куприянов, получил сполна причитающуюся ему сумму… Геннадий рванулся к Малютке, но тот был настороже – обе его руки мигом исчезли в карманах, и в оскаленном мертвецки-желтом лице появилось что-то такое, что Геннадий остановился…
– Порядок! – сказал Цыцаркин. – Сам видишь!
– Я закричу! – сказал Геннадий, беспомощно оглянувшись на него.
– А смысл? – рассудительно, уже без смеха, спросил Цыцаркин. – Ну, придет милиция; ведь все равно сядешь. Не уйдешь от правосудия. Не те у тебя мозги, пардон, чтобы выпутаться; а свидетельствовать против тебя будут люди с мозгами – Спинозы по сравнению с тобой. Так что тут дилемма: или ты садишься как пострадавший во имя товарищества, и тогда тебе хорошо; или ты садишься как предатель товарищества, и тогда тебе плохо. Если даже, паче чаянья, тебя оправдают начисто – тебе плохо, Геня. Выбирай.
– Главным пунктом обвинения будет поджог склада, – зашлепал Изумрудов, – этот пункт вам не придется брать на себя, можете быть спокойны, мы докажем ваше алиби.
– Меня не за что сажать… – пробормотал Геннадий, стоя столбом среди комнаты.
– Геня, ах, Геня, – сказал Цыцаркин. – Я думал, ты молодой Ахиллес, а ты, бог с тобой, совсем плох. Крошка-Малютка наш, сорок третий год человеку, язва двенадцатиперстной кишки, и тот сильней тебя духом…
– Я ничего не сделал! – сказал Геннадий. – Вы мне расписку подсунули… Плевал я на вашу расписку! – взвизгнул он. – Пустите меня!
– Геня, подумай…
– Пустите! – крикнул Геннадий.
– Ну, пусти, – кивнул Малютке Цыцаркин.
– Пустить? – повторил Малютка, не двигаясь с места.
– Да, постой, Геня, еще вопрос: не ты ли, часом, сообщил в милицию об облигации? А? Ответь по совести. Облегчи душу.
– Конечно, он! – с ненавистью сказал Малютка.
– Ничего я не сообщал, ну вас к черту, Сашка Любимов сообщил!
– Пустите его, – слегка повернув голову, распорядился Изумрудов. Малютка встал, держа руки в карманах, – он был Геннадию до подмышки, не выше, – и дал дорогу.
В темном коридоре Геннадий долго возился с незнакомыми запорами – отворил наконец дверь, выскочил на улицу и пустился наутек по лужам, не разбирая пути.
Он мчался домой. Не к Зинке, а домой, под кров, который единственный мог его укрыть, вразумить, спасти. К сильным заботливым рукам, которые он оттолкнул. Туда, где немыслимы ни обиды, ни счеты, ни ссоры, – о, как он это понял!..
Он был слишком непрактичен и неосведомлен в житейских делах, а в тех, с которыми пришлось столкнуться, – подавно. Он не знал, действительно ли ему угрожает опасность или его просто пугали. Но угроза слишком ужасна. Невозможно жить в такой петле. «Мать, помоги, сними петлю… Мать, что я наделал со своей
