быть, во что он вслушивался. Один из сотрудников общественной безопасности осторожно зашел в железную клетку, чтобы сфотографировать довольно четко отпечатавшийся на земле темно-красный кровавый след. Еще один страж порядка бесшумно вошел в железную клетку, чтобы руками в белоснежных перчатках поднять сильно изжеванный кусок мяса (говядина), который сразу убрали в белую коробочку. Потом прилетели мухи. Тучей накатился рой мух, точно все мухи города по сигналу собрались в одном месте на совместный обед. Они припадали к трупу тигрицы, припадали к земле, припадали к железной клетке. Алое тело тигрицы превратилось в копошащееся черное чудище. Окружили мухи и стоявшего на коленях подле трупа тигрицы старика, но тот вообще не шевелился, точно это был не человек, а вырезанная из черного камня статуя. Журналист проследил маршрут отступления негодяя, который ясно высветили те же мухи: он (впрочем, не исключено, что негодяем была она) прошел по цементной тропинке, миновал изгородь из падуба и бархата, обогнул павильон панд, перепрыгнул через железную ограду и был таков (или такова). И по ходу направления бегства как раз просматривалась вздымающая к облакам большая дымовая труба «Прекрасного мира».
Потом журналист отметил, как секретарь партячейки народного парка по имени Лю такой-то вместе с сотрудниками помоложе накрыл тело тигрицы белым полотном и посоветовал прессе проследовать в кабинет, чтобы попить чаю. Лю закидали вопросами, но он мало что мог ответить по существу. А еще немного погодя накрывшие тело тигрицы белым полотном молодые люди принесли носилки. Чтобы тигриная кровь не испачкала носилки, их накрыли полиэтиленовой пленкой. На вопрос журналиста по поводу дальнейшей судьбы трупа тигрицы Лю ответил, что это будет решать профильное начальство.
Журналист выяснил, что труп тигрицы, со слов местной сотрудницы, отнесли в какой-то амбар, холодильный склад при зоопарке, та же сотрудница подсказала, что только на хищников каждый день выделялось по четыреста пятьдесят килограммов мяса.
А тот старик так и остался стоять на коленях, бездвижный, в том же месте, где взволнованно кружили, потеряв источник пропитания, мухи. Несколько человек в строгих униформах, огромных респираторах и черных очках с распылителями марки «Зеленая лягушка»[111] прошли в тигриную клетку, чтобы обрызгать ее инсектицидом от мух. Один сотрудник подошел и поднял старика. А тот вдруг взревел, своевольно повалился на землю, как раздосадованный малыш, катался, пока все его тело не измазалось в тигриной крови, тигрином кале, тигриной моче. Лю пришлось отдать распоряжение, чтобы его увели силой.
Журналист от Лю и узнал, что стоявший на коленях подле трупа тигрицы старик – смотритель зверинца, отработал он двадцать с лишним лет в зоопарке, и настоящее его имя все уже давно запамятовали, а поскольку он часто задерживался у обезьяньей горки, подражая движениям и перекличкам обезьян (и так навострился, что получалось совсем по-обезьяньи), молодежь придумала ему кличку: «Старый обезьян».
По поводу политического статуса, личной истории жизни Старого обезьяна Лю сказать было нечего, знал он только, что у старика прежде был сын, славный малый, которого задавила машина.
Третье. Откуда взялся Старый обезьян?
Журналиста растрогала история о том, что Старый обезьян любил тигров словно собственных детей, и ему очень захотелось подготовить специальный материал на эту тему, но, к несчастью, героя сюжета охватило нервное расстройство. После того как молодые люди вытащили его из клетки, Старый обезьян орал что есть мочи, называл себя северо-восточным тигром и утверждал, что сдирание шкуры и кромсание хвоста были лишь началом жестокой пытки, за которой последовало выковыривание костей из мяса, потому что кости тигра – на вес золота в качестве целебного средства, они помогают от ревматизма, болей в пояснице, болей в ногах, от болей в суставах – от всего этого чудесно исцеляют тигриные кости. Рассказывая все это, смотритель припал к земле и стал подражать тигриной походке, прыжкам, мотаниям головой и вилянию хвостом, заодно срываясь на сиплые рыки. От его криков взревели и двое лигров (Юаньюань и Фанфан). Оба громадных хищника, напоминавшие одновременно и тигра, и льва, безумно заметались по клетке. Бились они головами о стальную клетку с резким прам-прам, от которого у окружающих души прятались в пятки. Двое сотрудников общественной безопасности выхватили пистолеты; те же стражи порядка, которые пистолеты не выхватили, все равно положили руки на кобуры. Лежа ничком у клетки лигров, старик позвал:
– Юаньюань, Фанфан, детки мои… Вы должны отомстить… – Лигры припали головами к железной решетке и скорбно ревели. А на глазах их будто выступили одновременно скорбные и гневные зеленые слезы.
– Старый обезьян, хватит чушь нести! – Это мы слышим крик секретаря партячейки народного парка. – Что ж ты так себя на людях-то ведешь?! Пошел к себе!
Поднялся он с земли, страшно горбясь, а глаза его таинственно искрились, напоминая блуждающие огоньки.
Журналист взялся за фотоаппарат и навел его на лицо старика. А тот внезапно замер, поднял голову, отрешенно мерцающий взгляд разом стал настойчивым и светлым, в самом деле приобретая обворожительный блеск – такой блеск ожидаешь увидеть в глазах горячо влюбленного молодого человека. Все крив-кривился его рот, готовясь то ли к рыданиям, то ли к смеху. В лице цвета черного лака постепенно проступила очаровательная краснота юности. Журналист услышал, как старик сам себе приговаривал: «Вот так шанс… Отличная машинка… Отличная, прекраснейшая машинка, прекрасная, отличнейшая машинка!»
Он вдруг бросился вперед, словно нацелившийся на жертву тигр, – дряхлое и сгорбленное тело вдруг обернулось проворным – и журналист не успел зажать затвор, как фотоаппарат оказался в руках старика. Будто в полете кинулся он наутек. Он проскочил рощицу, преодолел декоративную горку, заливаясь смехом. Движения и звуки его в высшей степени напоминали движения и звуки сбрендившей старой обезьяны. Только когда журналист, стражи порядка и сотрудники парка вместе устроили облаву, удалось им изловить старика и вырвать у него фотокамеру.
Лю какой-то там распорядился, чтобы смотрителя оттащили в пустую комнату и закрыли там. Журналист не без дрожи вслушивался в гулкие кан-кан, с которыми старик колотился в покрытую оцинкованным железом дверь, и еще слышал, как тот вопил: «Верните мне машинку! Отдайте мне оружие! Не буду больше фоткать ваш разврат! Нет, я вас изобличу…»
По словам сотрудников парка, смотритель хищников имел пристрастие к возне с фотоаппаратами, у него даже была собственная мыльница, «фотоаппарат для дурачков», но его похитили и разбили обезьяны с горки.
Журналист, по горло набравшись сомнений, пошел разузнавать об этом смотрителе у начальства парка. Секретаря партячейки Лю какого-то там три года назад как перевели сюда из окрестной деревни. Он заверил, что три года смотритель безмолвно работал
