Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

ее в монастырь. У вас есть сестра, которая воспитывается в другом монастыре, и ее поместят в аббатство о-Буа вместе с вами. Ваше поведение должно быть таково, которое внушило бы пансионеркам, чтобы никто не позволил себе говорить об этом происшествии и чтоб никому об этом ни слова. Вы можете представить, что это не должно быть предметом приятной беседы для вашего отца: не говорите ему ни слова об этом, если только он сам первый не заговорит об этом.

Тогда Шуазель спросила, неужели ей не позволят совсем писать к матери. Герцогиня отвечала, что она не может взять на себя дать ей это позволение, но что она переговорит об этом с семейством».

Однако злобная выходка девицы Леви, перед всем классом бросившей в лицо Шуазель укор относительно романических похождений ее матери, сделала свое дело: скандал вышел за пределы монастырской обители, и весь Париж заговорил об этом.

Связь матери приятельницы нашей Елены, юной Шуазель, с актером, с красавцем Клервал, была, действительно, разоблачена, и оскорбленный муж, отец Елениной приятельницы, граф Жак де Шуазель-Стэнвиль, немедленно засадил ее на всю жизнь в один отдаленный монастырь, отобрал все ее богатые имения и капиталы под предлогом опеки, а горничную и лакея, помогавших влюбленным, спрятал – первую в Сальпетриер, а последнего – в Бисетр.

Несколько времени спустя после этого печального разоблачения юная Шуазель, очень взволнованная, сказала Елене:

– Вообразите, мою сестру тоже помещают в аббатство о-Буа, и она прибудет сюда в ближайший понедельник. Это меня очень опечаливает.

Она никогда не видала своей маленькой сестренки и боялась, что она будет мешать ее дружбе с Еленой.

Последняя утешала ее, сколько могла.

Девочка была приведена в монастырь герцогинею Шуазель, которая заявила, что за всем необходимым для девочки обращались бы к ней, герцогине, а отнюдь ни к ее отцу, ни к герцогине Грамон. Это сделано было потому, что отец девочки утверждал, что она не его дочь, а комедианта Клервала.

«Когда, – говорит далее Елена, – герцог Шуазель, госпожа де Стэнвиль и герцогиня Грамон приезжали повидаться с девицею Шуазель (приятельницею Елены), то они никогда не вызывали девицы де Стэнвиль (предполагаемой дочери комедианта), но Шуазель сопротивлялась и говорила, что и она ни за что не выйдет к ним, если они не вызовут и ее сестру, и ее вызывали».

Елена уверяет, что ее приятельница делала это по доброте и благородству своего сердца, потому что не любила своей младшей сестренки.

В это время приятельнице Елены было уже четырнадцать лет.

Насколько в то время во Франции господствовали разделения на касты, видно из того места записок нашей героини, где она говорит, что однажды чинили стены аббатства и по необходимости в одном месте сделано было отверстие, выходившее на двор соседнего, бедного монастыря, в котором было всего тридцать воспитанниц, которые, по словам Елены, были совсем не «comme il faut» и очень смущались, когда видели наш класс, столь многочисленный и состоявший из «первых дочерей Франции».

«Первые дочери Франции!» Какая благородная гордость!.. А в соседнем жалком монастыре, фи!..

Но вот в аббатстве совершается важное событие, гордое участие в котором принимает и наша юная героиня.

«В это время, – говорит Елена, – вечером приходит ко мне девица де Шуазель и говорит, что имеет сообщить мне большой секрет: она поведала мне, что выходит замуж за сына госпожи де Шуазель-ла-Бом, которому всего семна-дцать лет, что он очень любезен, что она будет называться герцогинею де Шуазель-Стэнвиль, что на другой день ее семья сделает визиты госпоже Рошшуар и мадам аббатисе, и что она просит меня (как лучшего ее друга!) сделать эти визиты вместе с нею».

Почтенный биограф нашей героини, Люсьен Перей, поясняет, что она, «восхищенная играть столь значительную роль» в этом событии, с радостью приготовилась «важно сопровождать» свою приятельницу.

«На другой день, – говорит она, – герцог и герцогиня де Шуазель, герцогиня де Грамон и господин де Стэнвиль явились в говорильню госпожи аббатисы, куда также пришла госпожа де Рошшуар. Говорят, что брачный контракт должен быть подписан в следующее воскресенье в Версале, что он подписан будет ее семейством и друзьями в понедельник, что во вторник мадемуазель де Шуазель получит подарки и что в среду она отправляется в Шантлу, где и должно совершиться бракосочетание, и что, наконец, два дня спустя она будет возвращена в аббатство о-Буа, ибо ей было всего только четырнадцать лет. Тотчас после отбытия ее семейства я и девица де Шуазель сделали сообщение всему монастырю относительно ее замужества. В понедельник, в день подписания контракта, весь наш класс собрался у окон, чтобы видеть посещение своей супруги господином Шуазель-ла-Бомом, и он показался нам очень красивым. Весь Париж (tout Paris!) был при подписании этого контракта. Выйдя из говорильни, де Шуазель подошла к одному окну, где были воспитанницы, и господин де Шуазель-ла-Бом, заметив ее, сделал глубокий реверанс, который нас восхитил… На другой день ей прислали огромную корзину, купленную у мадемуазель Бертэн, ларчик с прекрасными бриллиантами, игрушки с голубой эмалью и кошелек с двумястами луидоров.

После госпожа де Рошшуар позволила мне отправиться на завтрак к герцогине де Грамон. Госпожа де Клермон провожала меня».

Елена перечисляет далее, какие подарки она получила от своей юной замужней приятельницы: золотой сувенир с ее волосами, мешочек и опахало. Сорок мешочков и сорок опахал она подарила воспитанницам.

«Возбужден был вопрос, – продолжает Елена, – о том, чтобы ее сестру не брать в Шантлу, но Шуазель так громко жаловалась, что, наконец, герцогиня де Шуазель взяла ее. Она подарила сестре прекрасный медальон в бриллиантах, а ее муж, господин де Шуазель-ла-Бом, подарил ей сувенир, тоже украшенный бриллиантами. Шуазель, которую я отныне буду называть госпожою-мадам, воротилась по прошествии пятнадцати дней. Она рассказывала мне о всех празднествах, которые устраивались в честь ее, но говорила также, что не проходило дня, чтоб не ворчала ее свекровь. Она говорила также о своем муже, что полюбила его до безумия, что он такой радостный, веселый, почти их никогда не оставляли вдвоем, и все-таки он находил средства говорить ей очень не мало кой-чего, но только она совестилась передавать мне о том».

Девическая скромность… Но можно себе представить, каких милых вещей семнадцатилетний муж мог наговорить своей четырнадцатилетней супруге-школьнице. Неудивительно, что свекровь «ворчала» ежедневно на сына и юную невестку. Уж таковы свекрови! Недаром Наполеон говаривал, что он совершил много злодеяний, много преступлений, но что только в одном злодеянии он неповинен: он никогда не был свекровью.

В это время случилось одно обстоятельство, которое произвело сильное впечатление на юных воспитанниц