как ходил по его студенческому билету на лекции Красницкого, вряд ли бы он поверил. И вообще, скорее всего, это не более чем случайное совпадение. Бася права: под своим именем представитель центра не стал бы выполнять такое поручение».
Когда волнение улеглось, Гирш понял, что разговор с Хвалынским, если он на самом деле тот самый друг Никки Каратаева, был бы ненужным. Посланник ему откровенно не понравился. Ни то, как он выглядел, ни то, как себя повел.
Прошло несколько дней. Внешне все оставалось по-прежнему: Гирш с утра до вечера сидел в мастерской, в «почтовом ящике» боевой дружины, Бася принимала и передавала редкие письма, не давая Гиршу даже взглянуть на них. Чем дальше, тем больше Гирш ощущал себя просто ширмой. Его роль в революции ограничивалась прикрытием чужих действий.
«А может, это и к лучшему, – думал он, суча дратву. – В конце концов, за каким чертом мне все это сдалось?!»
Гирш чувствовал, как в его душе или сердце, словно плод на ветке, вызревает раздражение против того дела, которое еще совсем недавно казалось ему главным в жизни. Возможно, сама революция была святой и справедливой, но вершившие ее люди и главное – то, как они себя вели, вызывали уже не раздражение, а злость.
Возвращаясь мыслями к баррикаде и людям вокруг нее, к Сашкиной группе, к банде Васьки Грозного, он все меньше понимал, что привело его к ним и что удерживает рядом.
В голове постоянно крутилось присловье реб Залмена, которое он, как казалось тогда Гиршу, повторял к месту и не к месту: «И кот, и домашняя хозяйка ловят мышей. А в чем между ними разница? – Хозяйка хочет, чтобы мышей больше не было. А кот – чтобы их было как можно больше».
«Кто я – кот или домашняя хозяйка?» – спрашивал себя Гирш. Спрашивал и не находил ответа.
В Одессу пришла осень. Белое от жары небо просветлело, вновь приобретя глубокую синь. Горьковатый аромат опадающей листвы витал над городом. Дни стали становиться короче, сумерки в «Пассаже», несмотря на стеклянную крышу, начинались рано.
Гирш не любил работать при электрическом свете. Ослепительно желтый, он скорее мешал, чем помогал. Зато при мерцающем теплом свете свечей дело спорилось. Но зажигать свечи в Пассаже означало вызвать град вопросов, напичканных одесскими подковырками и плохо скрываемым сарказмом. Поэтому он стал покидать мастерскую засветло, а чтобы перекрыть это время, начинал работать сразу после восхода солнца.
Гиршу нравилось шагать мимо покрытых предрассветной росой окон спящих домов, нравилось отпирать дверь в свою мастерскую и оставлять ее открытой, чтобы часа два работать в полном одиночестве, слушая, как гулкое эхо от ударов его молотка разносится по всему «Пассажу».
Несколько раз в неделю Бася провожала его до дому. Вернее, шла с ним до угла Провиантской, а попрощавшись, поворачивала на Старопортофранковскую.
– Похоже, ты за мной следишь, – пошутил Гирш, когда они проходили мимо раскрытых настежь окон кафе Либмана.
После встречи с Хвалынским Гирш всегда отворачивался, не желая даже видеть обжорку буржуазии.
– Вовсе нет, – невозмутимо произнесла Бася. – Просто я завидую твоим прогулкам. Мне тоже нравится гулять по вечерней Одессе, рассматривать дома, людей, слушать, нюхать.
Да, в окрестностях Нового базара было чем потешить нос. Под вечер в тамошних бодегах готовили ужин для торговцев, целый день простоявших на рынке и алчущих утолить жажду дешевым шабским вином, а голод – жареным мясом или рыбой. Пряный дымок томящейся на углях свинины, острый дух жареной кефали, порождающий слюну аромат скворчащего на сковородах лука разносились по всей Садовой.
Это случилось в середине сентября. Гирш с Басей проходили мимо кафе Либмана, когда мимо промчался экипаж и круто остановился метрах в пятидесяти перед ними возле входа в аптеку Гаевского. Из экипажа выскочили трое молодых людей без пиджаков, в одних рубашках, перечеркнутых черными полосами подтяжек и побежали прямо на Гирша и Басю. Гирш схватил девушку за руку и оттащил к стене. Когда парни пробегали мимо, он увидел то, что у них в руках, толчком опрокинул Басю на тротуар и упал на нее.
– Ты с ума сошел? – закричала придавленная его весом Бася.
Гирш не ответил. Продолжая прижимать девушку к тротуару, он повернул голову, чтобы увидеть парней. Те подбежали к открытым окнам кофейни Либмана, разом бросили бомбы внутрь и упали на тротуар, прикрыв головы сцепленными руками.
Тройной взрыв был ужасен. Гирша больно ударило по ушам взрывной волной и чем-то острым полоснуло по ноге, закрывавшей Басин живот. Парни подскочили и, хрустя битым стеклом, побежали к экипажу. Из окон кафе неслись крики и стоны. К ним примешалась заливистая трель полицейского свистка: жандарм, стоявший во время взрыва на Соборке, вытащив шашку, бежал наперерез бомбистам. Те вскочили в экипаж, лошадь, взяв с места в карьер, понеслась вверх по Садовой.
Гирш стал подниматься и чуть не задохнулся от острой боли в ноге.
– О боже, ты ранен! – вскричала Бася.
Гирш посмотрел вниз и увидел, как под ним медленно расплывается красное пятно. Бася ухватила правой рукой свой левый рукав и несколькими энергичными движениями оторвала его.
– Сейчас-сейчас, – повторяла она, затягивая рукав вокруг ноги Гирша.
Прямо перед ним возле стены дома подергивалось небольшое существо.
«Видимо, ящерицу задело взрывом или выкинуло птенца из гнезда», – подумал Гирш, пытаясь отвлечься от боли. Перед глазами все плыло, в ушах звенело, поэтому разглядеть существо он смог не сразу.
Это была не ящерица и не птенец, а оторванный взрывом человеческий палец. Длинный узкий палец с блестящим ногтем. На пальце сидело золотое кольцо с жемчугом неправильной формы. Гирш сразу вспомнил, где видел это кольцо, и замычал от ужаса.
– Все, все потерпи немножко, – воскликнула Бася.
Гирш оторвал взгляд от пальца и посмотрел на свою ногу.
Кровь перестала течь, но Бася, не успокоившись, оторвала второй рукав и наложила его поверх первого.
– Ты можешь идти? – спросила она Гирша. – Нужно удирать. Сейчас набежит полиция, начнет опрашивать свидетелей. Нам это ни к чему.
– Попробую… – Гирш начал подниматься, кривясь от боли.
Бася положила его руку на свое плечо.
– Пойдем?
Он сделал шаг и застонал.
– Давай отойдем в сторону, и я поищу извозчика.
Медленно они начали передвигаться по Садовой, стараясь не обращать внимания на истошные вопли за их спинами. Вдруг кто-то взял Гирша под вторую руку.
– Ребе Шая? – удивленно воскликнула Бася.
– Я все видел, – ответил раввин, поддерживая Гирша. – Пойдемте ко мне, это совсем рядом.
Ребецн Хае, из-за смуглой кожи и внушительного носа похожей на огромную галку, хватило одного взгляда и двух слов
