его письма Монморену, опубликованного в парижских газетах. Пояснив, что его поведение в истории с паспортом «было естественным и соответствовало его обязанностям», Симолин подчеркивает, что не мог предполагать «необдуманное употребление (
usage inconsidéré), которое, по-видимому, было дано этому второму паспорту»[388].
Это выражение вызвало сильнейшее раздражение Екатерины. По ее поручению Остерман сделал Симолину резкий выговор. «Этот эпитет, – писал он, – весьма мало приложим к обстоятельству, о котором шла речь. Если бы Вы даже предоставили такой паспорт с действительным намерением оказать содействие христианнейшему королю и тем способствовали бы его безопасности, то такой поступок был бы во всех отношениях приятен Ее Императорскому Величеству»[389].
Важно, как нам кажется, подчеркнуть, что и этот эмоциональный всплеск российской императрицы случился не без участия шведского короля. Генерал-майор Пален, сопровождавший Густава I II в Аахен, сообщал, что письмо Симолина Монморену, опубликованное в «Ведомостях» Учредительного собрания, очень не понравилось шведскому королю, поскольку «выражения в оном изъявляют в некотором роде похвалы поступкам Учредительного собрания». Густав поинтересовался, сделано ли это по указаниям из Петербурга или по собственной инициативе посла. Пален, разумеется, сказал, что это дело самого Симолина.
Симолину, дипломату опытному (с конца 1750-х годов он служил министром-резидентом в Регенсбурге, затем посланником в Копенгагене, Стокгольме и послом в Лондоне)[390] и бывшему у императрицы на хорошем счету, пришлось оправдываться: к осени 1791 г. Екатерина в переписке с Ф.-М. Гриммом высказывала подозрения, что он подпал под влияние Мирабо и Талейрана, в то время еще епископа Оттонского.
В то же время с учетом особенностей екатерининской дипломатии, в силу которых всей полнотой информации по ключевым вопросам обладала только она сама, трудно отделаться от ощущения, что сделанные Симолину из Петербурга внушения носили скорее демонстративный характер. При высокой эффективности, которую приобрела перлюстрация в XVIII веке, опытный дипломат в переписке, в том числе шифрованной, обязан был учитывать возможность ее перехвата. Но даже с учетом этого заметно, что оправдывался Симолин как-то вполсилы, будто выполнял некую роль в игре, правила которой были известны немногим.
Похоже, что посол все же располагал определенной информацией о готовившемся побеге. В своих июньских депешах Остерману он обращал внимание на поездку Густава III в Аахен, увязывая ее с неким планом «восстановления французского короля на троне» в связи с заинтересованностью соседей Франции поставить заслон на пути проникновения якобинской заразы. План этот, в том что касалось возможностей шведского короля, посол называл «химерическим», но предупреждал: «Нужно опасаться взрыва снаружи, подготовка которого проходит в глубокой тайне». И далее: «Мои подозрения вскоре не замедлят оправдаться»[391].
Они оправдались уже на следующий день. 12(23) июня Симолин писал: «Взрыв, который я предчувствовал, разразился скорее, чем я предполагал. План содействия выезду короля из дворца со всей королевской семьей был задуман и выполнен очень умно и в большой тайне, но не увенчался успехом. Монарх был арестован в двух милях от границы и препровожден в Мец; можно только содрогаться при мысли о несчастиях, которые грозят королевской семье, особенно королеве, рискующей стать жертвой жестокого и кровожадного народа»[392].
В этом тексте интересно, на наш взгляд, то, что Симолин, единственный из корреспондентов Екатерины, делает акцент на выезде из дворца, который, как известно, обеспечивал Ферзен. В этом же ряду – его ссылка в письме Монморену на посредничество «третьего лица» (Ферзена?) в получении паспорта для мадам Корф. Принято считать, что Симолин близко сошелся с Ферзеном позже, уже в Брюсселе, однако эти и целый ряд других косвенных признаков позволяют допустить, что у российского посла и Ферзена были общие интересы и раньше. Забегая вперед, скажем, что уже через пару лет в Брюсселе Симолин, несмотря на почтенный возраст, органично вольется, наряду с Ферзеном, в число поклонников Элеоноры Салливан, сохранив, опять же подобно Ферзену, прекрасные отношения с Квентином Кроуфордом. Симолина в этом кругу будут называть vecchio («старик»)[393].
«Феномен Симолина» заключается в том, что он, находясь во Франции с 1785 г., не только имел возможность с близкого расстояния наблюдать за событиями и персонажами революции, но и со временем стал в определенном роде их косвенным участником. Поддерживая регулярные, нередко доверительные отношения с Монмореном, деятелями Дипломатического комитета Национального собрания, Мирабо, Талейраном, Симолин умел и любил использовать, как сам выражался, и «тайные каналы», располагал целой сетью информаторов и агентов, на оплату услуг которых ему ежегодно выделялось до 200 тысяч ливров. С лета 1790 г. его сотруднику А. Машкову удалось получить шифры, с помощью которых в Петербурге читали дипломатическую переписку Жене[394].
В результате суждения Симолина по французским делам отличались от их восприятия из Петербурга, – как живописное полотно от черно-белой копии. Побег королевской семьи был для него не авантюрным эпизодом в рыцарско-романтическом вкусе, а возможным детонатором гражданской войны («взрыв»), расчеты восстановить Старый порядок путем внешней интервенции – химерическими. Кроме того, не видя общей картины екатерининской внешней политики, приоритеты которой находились в Турции («греческий проект») и Польше, где назревали второй и третий разделы, Симолин вольно или невольно – кто знает? – выпадал из логики петербургского кабинета, который, как говаривал принц де Линь, был самым маленьким в мире, помещаясь на площади от переносицы до корней волос во лбу Екатерины.
В результате к осени 1791 г. Симолин стал для императрицы «ярым демагогом, восхищающимся всеми нелепостями, которые совершает негодное Учредительное собрание»[395]. Пришлось, как говорится, поступиться принципами и вернуться к исходным монархическим позициям. Уже в декабре 1791 г. Симолин критически отозвался о Конституции 14 сентября, одобрение которой королем ранее считал вынужденной уступкой, признал необходимость «самого серьезного вмешательства европейских держав для восстановления французской монархии и христианнейшего короля на том посту, который был уготован ему Провидением»[396].
К февралю, времени своего окончательного отъезда из Парижа, Симолин получает возможность оказать ряд важных услуг Марии-Антуанетте. Инициатива – это важно подчеркнуть – исходила от королевы, которая в конце декабря сообщила ему о письмах, направленных ею в начале месяца в Петербург, Берлин и Стокгольм. Марию-Антуанетту не могла, конечно, не беспокоить судьба ее обращения к Екатерине (известное письмо от 3 декабря 1791 г.[397]), отправленного через Бретейля в рамках миссии, с которой в это время в Петербурге появился Бомбель. Дело в том, что в контексте развернувшейся в российской столице борьбы между представлявшим принцев В. Эстергази и Бомбелем противники Бретейля выставляли его как самозванца, чьи полномочия вести за рубежом переговоры от имени Людовика XVI закончились после выезда за границу графа Прованского, хотя и не ставили под сомнение подлинность самого письма[398].
В этой ситуации королева, по-видимому,
