проинформированная Бретейлем о трудностях, которые испытывал «его ученик» в Петербурге (Бомбель сам представился А. А. Безбородко таким образом)[399], сочла необходимым продемонстрировать Симолину, а через него – Екатерине единство и гармонию, царившие в королевской семье. 5 февраля 1792 г., в воскресенье, она тайно приняла в Тюильри российского посла. На встрече, проходившей на личной половине королевской семьи, появился и Людовик XVI как бы для того, чтобы подтвердить основной тезис предыдущего письма Марии-Антуанетты Екатерине II от 3 декабря о важности созыва вооруженного конгресса европейских держав для восстановления французской монархии. Существенно в этой связи упоминание Людовика XVI о полученном им письме прусского короля, в котором «со всей ясностью ставился вопрос о возмещении убытков, которые причинила бы война», воспринятое Симолиным как выраженное косвенным образом пожелание воздействовать на территориальные аппетиты его соседей.
Спокойно и твердо отверг король возможность новой попытки побега, заявив о том, что «не знает, к чему бы это привело, кроме того, что ему пришлось играть бы роль претендента»[400].
И все же основной смысловой нагрузкой более чем трехчасовой аудиенции было стремление продемонстрировать монолитность королевской семьи, причем с прицелом не только на Петербург, но и на Вену, куда Симолин отправился с письмами королевы Леопольду II и Кауницу. При этом Мария-Антуанетта не скрыла, «как тяжело у нее на сердце от холодности и непостоянства брата, который, по ее словам, сохранил на троне образ мыслей маленького тосканского герцога, произвел на свет 17 или 18 детей, которыми только и занят, не проявляя никакого участия к своим родственникам»[401].
Письма королевы в Вену и Петербург, переданные через Симолина, были, как заметил ознакомившийся с ними Кауниц, «повторением давно известных общих мест». Основной расчет в Тюильри делали, по-видимому, на устный пересказ Симолиным изложенного ему Людовиком и Марией-Антуанеттой. Однако старый дипломат вновь продемонстрировал такую осторожность, что, прочитав его депешу, Екатерина вспылила[402], потребовав, чтобы из Вены он ехал прямо в Петербург и лично рассказал ей о своих беседах в Тюильри и Шенбрунне[403]. Она говорила с ним 17 апреля 1792 г. в течение двух часов. Содержание беседы, как и многого другого, что творилось вокруг Симолина, осталось неизвестным.
А жаль. К весне 1792 г. Симолин уже прочно вошел в круг друзей Марии-Антуанетты, пользовался доверием королевы, которая поручила ему доставить в Брюссель портфель с важными документами. О том, как много тайн Тюильри должно было быть известно российскому послу, свидетельствует и то, что через день после приезда Симолина в Брюссель Ферзен выехал в Париж под видом шведского дипломатического курьера. Каким-то образом (как, если не через Лафайета?) Ферзен вновь проник в Тюильри. Людовик XVI и Мария-Антуанетта повторили ему то же, что говорили российскому послу: о новом побеге не могло быть и речи.
Преданность Ферзена королеве сравнима, пожалуй, только с тем, что сделали для Марии-Антуанетты и французской монархии две русские дамы – баронесса Корф и ее мать. Одна из них передала Ферзену последнее письмо королевы, написанное в день казни, 16 октября 1793 г., что дает основание предположить, что она поддерживала с ней связь до последнего дня жизни королевы Франции.
К сожалению, нам мало что известно о баронессе Анне-Христине Корф, вдове полковника Козловского полка и адъютанта фельдмаршала графа Миниха Франгольда-Христиана Корфа, убитого при штурме крепости Бендеры во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. (16 сентября 1770 г.). Удалось выяснить только, что на гербе баронской ветви Корфов присутствовали три золотые лилии на красном фоне – в память о том, что один из Корфов, вестфальского дворянского рода, впоследствии переселившегося в Курляндию, в 1250 г., во время седьмого «крестового похода», спас жизнь французскому королю Людовику VII[404]. Остались лилии и на графском гербе, пожалованном в 1858 г. Модесту Корфу, историку и литератору, директору Публичной библиотеки в Петербурге. Но, как мы полагаем, уже по другой причине – в память участия его дальней родственницы в попытке спасения французской монархии в 1791 г.
Неизвестно, наградил ли как-то Людовик Святой (помимо пожалования трех лилий на герб) предка баронессы Корф, но для нее и ее матери участие в попытке спасения последних Бурбонов обернулось горькими испытаниями. 263 тысячи ливров, которые госпожи Корф и Штегельман ссудили королевской семье перед побегом из Тюильри, они не могли получить обратно до середины 1790-х годов, пока не умер отец Акселя Ферзена и он не вступил в права наследования. До этого им, пожертвовавшим ради спасения Людовика X VI все свое состояние, пришлось жить в Бремене, спасаясь от кредиторов, под чужим именем. В Вене, куда Мерси переправил наличные, векселя и бриллианты Марии-Антуанетты, под различными предлогами отказывались погашать этот долг – не было, мол, расписок. Екатерина и ее посол А. К. Разумовский ходатайствовали по просьбе Ферзена перед императором Францем II, но безрезультатно. Уклонилась от платежа и дочь Марии-Антуанетты Мария-Терезия, будущая графиня Ангулемская, жившая в Вене после того, как была обменена на захваченного в плен Друэ[405].
Долг Бурбонов заплатил Ферзен.
Екатерина и генерал Буйе
Вопрос о том, насколько «невинно», используя его собственное выражение, И. М. Симолин был замешан в подготовке побега, прямо связан с другим, более важным: было ли известно Екатерине II о готовившемся отъезде короля из Парижа?
Дипломатическая корреспонденция Симолина, опубликованная и неопубликованная (а мы внимательно просмотрели соответствующие фонды АВПРИ за 1791–1792 гг.), не дает однозначного ответа на этот вопрос. Очень похоже, однако, что российский посол, ходатайствуя о выдаче дубликата взамен якобы сгоревшего паспорта баронессы Корф (она благополучно выехала по нему в Брюссель незадолго до Варенна), действовал по просьбе Ферзена или Элеоноры Салливан (с которой был знаком уже в Париже, сохранились его письма к ней, датированные сентябрем 1791 г.), если не зная, то, вполне возможно, подозревая, что на самом деле стоит за этой просьбой. О том, что Симолин как минимум сочувствовал побегу, свидетельствует и то, что во время февральской аудиенции Мария-Антуанетта доверила ему портфель с важнейшими бумагами, который он затем передал Мерси. Однако для того, чтобы с определенностью судить о причастности российского посла к подготовке побега, этого недостаточно.
Попробуем расширить зону поиска. Интересные возможности для этого дает, как представляется, второй (после Ферзена), герой вареннской эпопеи – генерал Буйе. Хорошо известно, что осенью 1791 – весной 1792 г. он высказывал желание эмигрировать в Россию, где надеялся занять в российской армии пост, соответствующий его познаниям и боевому опыту (и он сам, и его сын Луи упоминают об этом в своих мемуарах).
Сохранился и важный источник – переписка Екатерины II с ее корреспондентом и доверенным лицом в Европе Фридрихом-Мельхиором Гриммом[406]. Впервые о Буйе, с
