из Турина и Женевы сообщения о том, что король все же был отбит у мятежников войсками Буйе и находится в Брюсселе. Характерен постскриптум второго письма сестре: «Если все же королева Франции на свободе, покажите ей это письмо. Если нет, сожгите его»[380]. Только вечером того же дня у Леопольда больше не остается сомнений – и он клянется, что «никогда не простит этим людям того, что они сделали». Никаких имен, но признавать за Провансом полномочия регента (
lieutenant du Royaume), которых он потребовал еще накануне, Леопольд откажется. Во время рейнского похода весной – осенью 1792 г. он будет третировать принцев так же, как это делала его сестра накануне Варенна.
Раздражение Екатерины после Варенна выплеснулось на Эдмона Жене, французского поверенного в делах в Петербурге. 9 июля на «обыкновенной с иностранными министрами конференции» у вице-канцлера И. А. Остермана он попросил личной аудиенции и «в крайней сокровенности поведал канцлеру о разных во Франции происшествиях, а особливо о последнем, относительно заарестования королевского». В этой связи Жене, племянник мадам Кампан, выразил сожаление по тому поводу, что «некоторые здесь люди, почитая его приверженцем противной королю партии, весьма его осуждают». Между тем он не держится ни королевской, ни аристократической партии, а просто «выполняет посылаемые ему повеления с должным к высшей власти почтением».
Дальше, впрочем, пошел другой текст: Жене, очевидно в соответствии с инструкциями, выразил надежду на то, что «Его Величество возвратит к себе доверенность нации своей, и не сомневается, чтобы он в этом преуспел, ибо уверен, что здравомыслящая часть Учредительного собрания стараться будет о сохранении ему престола, который было он самовольно оставил». Закончил Жене недвусмысленным предупреждением против внешнего вмешательства в дела Франции, поскольку оно «послужило бы королю Французскому в нынешнем положении дел более во вред, нежели в пользу, ибо озлобило бы против него весь народ»[381].
Остерман, разумеется, не стал комментировать высказывания Жене, но императрице доложил. Первую, скорее, импульсивную реакцию Екатерины отразила ее записка А. А. Безбородко, написанная сразу же после доклада Остермана. В ней, в частности, говорилось о необходимости «с венским и иными дворами условиться, чтобы когда французское Народное собрание объявит от себя, что оно со всеми державами хочет жить в согласии, им ответствовать и требовать освобождения короля Людовика XVI, его супруги и фамилии, и в противном случае от них не принимать министров, а своим приказать выехать, кораблей их не пускать в гавани, а всех присягнувших Собранию не терпеть нигде; королевской же партии дать покровительство, понеже сие дело есть дело всех королей»[382].
Вскоре, однако, под воздействием принцев-эмигрантов и шведского короля Густава III, пытавшегося форсировать создание антифранцузской коалиции, Екатерина ужесточила акценты. Через месяц, 20 августа 1791 г., Остерман, отведя Жене в сторону, посоветовал ему не появляться при дворе после возвращения Екатерины из Царского Села, мотивировав это «продолжающимися в отечестве его печальными обстоятельствами»[383]. В феврале 1792 г. Симолин выехал из столицы Франции, обосновавшись в Брюсселе. А 8 июля того же года Жене по указу Екатерины был выслан из России в восьмидневный срок. 15 июля 1792 г. он покинул Петербург.
Два паспорта баронессы Корф
Ну что же. Оставим Жене его судьбе – она у него сложится неплохо, он станет первым послом Французской республики в Соединенных Штатах – и обратимся к мадам Корф. История с паспортами и причастностью к их выдаче российского посла в Париже Ивана Матвеевича Симолина давно уже интересует всех, кто занимается все еще не разгаданными загадками «вареннского происшествия». Внешняя канва событий проста.
Симолин действительно помог обратившейся к нему «через посредство третьего лица» русской подданной, уроженке Петербурга баронессе Корф получить у министра иностранных дел Монморена паспорта для поездки во Франкфурт для себя и своей матери, также русской подданной, вдовы известного петербургского банкира Штегельмана. Через несколько дней, как вспоминал впоследствии сам посол, баронесса Корф вновь просила его запиской (Симолин утверждал, что лично с ней никогда не встречался)[384] ходатайствовать в департаменте иностранных дел о выдаче ей дубликата паспорта вместо оригинала, случайно брошенного ею в огонь. Симолин выполнил и эту просьбу баронессы.
Однако 25 июня, когда король под конвоем Национальной гвардии был возвращен в Париж, выяснилось (далее мы цитируем текст донесения Симолина вице-канцлеру Остерману от 27 июня), что «король предъявил в дороге паспорт, выданный за подписью Монморена г-же Корф, отправляющейся во Франкфурт с двумя детьми, лакеем, тремя слугами и горничной; министра призвали к ответу, он был приведен под конвоем, но ему нетрудно оказалось доказать, что он не содействовал и не мог содействовать бегству королевской семьи, и он очень быстро отвел от себя эти обвинения»[385].
Тем не менее после того, как этой историей занялись газеты, министру, заподозренному в пособничестве побегу короля, пришлось пережить трудные дни. Только своевременно прибывшие на место отряды Национальной гвардии позволили предотвратить разграбление революционным народом его парижского дома.
В этих условиях Симолин, убедившись, что и он оказался «также несколько замешанным, хотя и самым невинным образом», в происходивших событиях, разъяснил мотивы своего обращения за паспортом в письме Монморену, которое вместе с копией записки к нему баронессы Корф опубликовал в газетах. Аналогичное письмо в соответствии с дипломатической этикой он направил и шведскому послу де Сталю в связи с тем, что мадам Корф и Штегельман были по национальности шведками, подозрение в выдаче им заграничного паспорта пало на него. «Не вина г-на де Монморена и не моя вина, – писал он в докладной Остерману, – что г-жа Корф дала использовать свой паспорт для таких целей, для которых он не предназначался и которых мы никак не могли предполагать»[386].
В целом посол действовал вполне грамотно и предусмотрительно. Он не кривил душой, докладывая в Петербург, что и Монморен, и он сам «могли стать жертвами народной ярости». На пике событий ему грозила реальная опасность: «На собрании в Palais Royal была вынесена резолюция, подтвержденная на следующий день собравшимися на Елисейских полях, схватить меня и расправиться со мной как с сообщником по организации бегства короля, – сообщает он в донесении от 19 сентября. – Молодой граф Мусин-Пушкин и его друг по путешествию, услыхав это постановление, требующее крови, прибежали ко мне, чтобы предупредить о грозившей опасности. Один разумный человек из толпы восстал против жестокости такого намерения и против нарушения международного права, которому был бы таким образом нанесен ущерб в моем лице. Ему ответили: „Что его императрица может нам сделать?“»[387]
Подвела Ивана Матвеевича, в сущности, одна неудачная фраза из
