его совесть, он ответил, что иностранные государства, осадившие в 1792 г. Лилль, взявшие Верден и Лонгви во имя короля Франции, поддерживали, как он подозревал, связи с Тюильри. Все попытки обсудить с этим негодяем причины и следствия совершенного непростительного зверства были бесполезны. Вот они – нынешние законодатели Франции! Он завершил свои ответы суровой истиной, когда сказал после того, как ему напомнили все зверства Конвента: „Конвент виновен не более других. Те, кто сделали революцию, более виновны, чем он. Когда взбаламученный народ начинает действовать, трудно его остановить“»[372].
Всесторонне, если не сказать – избыточно, была информирована российская императрица о неприглядном политическом контексте, в котором готовился Варенн. Избыточно – потому что в Петербург поступали сообщения от обеих сторон, причем и те и другие постоянно чернили друг друга, не понимая, что тем самым сбивают с толку и императрицу, перестававшую порой понимать, чего от нее добиваются. Вот один лишь, но яркий пример. В подборке А. Я. Полякова отложилась «Заметка NN от 1 февраля (21 января) 1792 г». Анонимный автор (как мы полагаем, В. Эстергази, представлявший в те годы в Петербурге принцев-эмигрантов) сочными мазками нарисовал картину интриг, предшествовавших драме в Варенне: «Бретейль, используя имеющиеся у него полномочия короля, требовал повсюду, чтобы ничего не делалось до исполнения проекта, одобренного королем (бегства из Парижа. – П. С.), о котором не знали принцы, находящиеся в эмиграции, и о котором мы узнали только после бегства короля и его семьи. Замысел Бретейля состоял в том, чтобы граф Артуа и принц Конде никак не участвовали в спасении короля из опасения, чтобы они таким образом не вошли в Королевский совет или не продвинули в него своих людей. Бретейль хотел составить Совет исключительно из собственных креатур, таких как епископ Памье, Буйе, Бомбель и некоторых других, преданных ему лично».
Интересны и изложенные в «Записке» подробности мантуанской подделки: «В ходе беседы Артуа с императором в Мантуе обсуждался проект бегства короля. Однако связанные с этим опасности представлялись слишком серьезными, а надежда на успех оставалась ничтожной. Кроме того, в феврале – марте принцы согласовали в Тюильри ответы на вопросы о положении короля, которые были затем поднесены королю графом Альфонсом Дюрфором, а затем сообщены Вашему Императорскому Величеству (возобладало мнение. – П. С.), что пытаться бежать не имело смысла не только потому, что шансы на успех были слишком малы (император просто не успевал прийти королю на помощь). Следовало вообще отказаться от идеи. События показали, что господин Буйе, ожидавший десять тысяч австрийцев в Люксембурге, не нашел там никого».
И наконец: «Король все же выехал из Парижа, был задержан, возвращен пленником в столицу. Однако если бы он даже прибыл в Монмеди, совершенно не факт, что он оказался бы в безопасности, потому что даже эрцгерцогиня не имела ни малейшего понятия о том, что происходит, не были отданы приказы в отношении передислокации войск. Даже граница с Люксембургом оставалась полностью неприкрытой»[373].
Так подробно разобраться в этих деталях мы пытаемся, поскольку они показывают, как важны механизмы «испорченного телефона» – естественного искажения информации при устной передаче – для формирования политизированных стереотипов восприятия происходивших событий. Существенно, что при попытке представить в свою пользу детали (чем, собственно, и занимались все прямо или косвенно вовлеченные в ситуацию лица) неизбежно менялся и смысл информации. В результате, допустим, 800 гусар и драгун, которые должны были встречать короля после Шалона, превращались в явление совсем другого порядка: 8 тысяч дворян, якобы сопровождавших его от самого Парижа. Американский историк Тимоти Тэккет, исследовавший, как распространялась в июне 1791 г. во французской провинции новость о побеге короля из Парижа, убедительно показал, какой мощный в плане консолидации нации на антимонархической основе эффект несли в себе подобные процессы[374].
Кроме того – и это не менее существенно, – алгоритм восприятия итогов Варенна с повторяющимися переходами от эйфории к скорби и обратно был характерен не только и не столько для Петербурга. В определенном смысле можно говорить о стереотипной реакции всей монархической Европы. Эстергази, Бомбель, Буйе, ряд других мемуаристов оставили яркие описания того, как Артуа по ряду косвенных признаков (шведский король «мерял комнату шагами», ожидая чего-то в Аахене, Прованс попросил свою фаворитку герцогиню Бальби, собравшуюся было в Париж, задержаться в Брюсселе) начал подозревать, что побег состоится без его участия. Затем, «задыхаясь от радости и беспокойства»[375], принялся метаться из Кобленца в Монс, оттуда в Брюссель на встречу с Провансом, который неспешно двигался к французской границе в направлении Монмеди[376]. С полудня 23 июня, когда Monsieur объявился в Монсе (по странному совпадению, в гостинице, в которой Элизабет Салливан ожидала Ферзена), франко-нидерландскую границу в разных направлениях пересекали все, кто хоть как-то был причастен к этой истории. Молодой Буйе, направляясь с письмами от отца к эрцгерцогине Марии-Кристине, встретил епископа Памье, спешившего по приказу Бретейля в Монмеди навстречу королю. Буйе остановил Бретейля и Памье, а затем и адъютантов Прованса, сам генерал – Ферзена, которого случайно встретил в Арлоне.
Кстати, об Арлоне. Сразу же после задержания короля полковник Матье Дюма, которому было поручено Лафайетом разобрать остававшиеся в Меце бумаги генерала Буйе, нашел у него на столе карту двух военных лагерей, одного – вблизи Монмеди, другого – по ту сторону границы, в Арлоне. Дюма утверждал, что сжег карту как компрометировавшую и короля, и Буйе[377].
Среди бесчисленных предположений о причинах неудачи, высказывавшихся по горячим следам участниками событий, Буйе особо выделяет версию о том, что граф Прованский, удивительно легко добравшийся до Монса, купил свободу тем, что выдал якобинцам время и маршрут побега короля[378]. Впрочем, насколько нам известно, прямое обвинение Прованса в предательстве (слухи на этот счет ходили в Версале и до и после 1791 г.) содержалось только в расширенном издании мемуаров Буйе 1906 г. Оно, на наш взгляд, абсурдно, однако свою разрушительную роль сыграло и в 1791 г., и после реставрации Бурбонов.
Реакция Леопольда II на вареннскую трагедию зеркально совпадала с реакцией Екатерины. Первое известие об отъезде короля из Парижа он получил, находясь в Падуе, 5 июля, причем тоже с подачи Артуа. Облегчение и радость австрийского императора неподдельно искренни. О том же свидетельствуют и немедленно написанное письмо сестре Марии-Кристине, и инструкции Мерси о том, что он поступает в полное распоряжение Людовика XVI, который наконец-то на свободе. Леопольд начинает готовить коалицию в поддержку французской монархии в составе государств бурбонского дома и Пруссии[379]. Отрезвление наступает на следующий день, хотя император цепляется как за соломинку за поступившие
