хотя в своих отчетах они писали, что скакали на предельной скорости, загоняя лошадей.
Капитан д'Элон, командовавший отрядом в Дюне, докладывал, что Буйе-младший и Режкур прибыли к нему около трех часов утра. Не сказав ни слова д'Элону о событиях в Варенне, офицеры поскакали в Стеней, до которого оставалось 24 километра. В светлое время суток по неплохой дороге этот путь занял бы у них около часа. Однако Буйе-младший и Режкур добирались до Стенея два с половиной часа. Как выяснил М. Ломбарез, около часа они провели в таверне небольшого городка Музай, расположенного между Дюном и Стенеем[349].
С отцом Буйе-младший встретился около половины пятого утра. 45 минут понадобилось старшему сыну Буйе, чтобы привести из Стенея Рояль-Альман, который тут же двинулся в направлении Варенна. Однако время уже было безвозвратно потеряно.
Вареннское происшествие закончилось, как и началось, – на фальшивой ноте.
Глава 5. Постскриптум. Вид на Варенн из Царского села
В российской историографии Французской революции бегство в Варенн рассматривалось в основном в связи с дискуссиями о причастности Екатерины II и ее посла в Париже И. М. Симолина к попытке побега королевской семьи из Парижа. Мнения, высказанные на этот счет, носят противоречивый характер. В частности, К. Е. Джеджула, автор вышедшей в 1972 г. монографии об отношении России к Французской революции, убежден в том, что И. М. Симолин сознательно участвовал в подготовке бегства, выдав русской подданной баронессе Корф дубликат паспорта, по которому пыталась бежать королевская семья[350]. Между тем академик Н. М. Лукин во вступительной статье к опубликованным еще в 1937 г. донесениям И. М. Симолина из Парижа дал более взвешенную оценку роли, которую играли Екатерина II и ее посол в трагических событиях лета 1791 г.[351] Современный исследователь русско-французских отношений П. П. Черкасов склоняется к выводу, что вопрос об участии российского посла в организации бегства в Варенн остается «не вполне проясненным»[352]. Вместе с тем в своей последней опубликованной работе он высказывается уже более определенно: «Документы неопровержимо свидетельствуют о том, что, хотя у королевской семьи и оказались русские паспорта, нет никаких оснований говорить о сознательном, спланированном участии Симолина в организации вареннского бегства»[353].
С П. П. Черкасовым трудно спорить. В доступных читателю документах – а их немало (публикация эпистолярного наследия, дипломатических архивов екатерининской эпохи началась в России в 1803 г. и продолжается по сей день)[354] – действительно нет прямых свидетельств причастности екатерининской дипломатии к вареннской катастрофе. Нет – или пока не обнаружено? – впрочем, и документов, свидетельствующих об обратном, кроме адресованных вице-канцлеру А. И. Остерману оправданий самого Симолина, утверждавшего в связи с выдачей паспорта баронессе Корф, что он был использован «втемную» и если и был замешан, то «самым невинным образом в этом крупном событии»[355].
И тем не менее среди части российских (самый характерный пример – К. Е. Джеджула) и ряда французских историков высказывалось и продолжает звучать мнение о прямой причастности Симолина, как и, возможно, министра иностранных дел Людовика X VI Монморена, к организации бегства королевской семьи. Подобной точки зрения придерживался, в частности, крупнейший авторитет в области французско-российских отношений А. Рамбо[356], историк вареннской драмы Г. Ленотр[357] и целый ряд других исследователей. П. П. Черкасов отмечает, что «версия о русском следе (в бегстве в Варенн. – П. С.) прочно утвердилась во французской исторической литературе»[358], в большинстве современных исследований вареннской драмы в той или иной степени присутствует ощущение – интуитивное? – что Екатерина II сыграла более существенную, чем принято полагать, роль в попытках спасения французской монархии в целом и в вареннском эпизоде в частности.
В новом ракурсе ставит вопрос о возможной причастности И. М. Симолина к бегству в Варенн Э. Каррер д'Анкосс в опубликованной недавно биографии Екатерины I I. Разделяя, как нам кажется, ощущения сторонников «русского следа» в этом ключевом эпизоде, она справедливо замечает: к чему было российской императрице упоминать о своей причастности к организации королевского бегства, когда все это предприятие провалилось? Обоснован и вывод, что Екатерине претил непрофессионализм организаторов побега, результатом которого стало «новое ослабление власти короля»[359].
Несколько забегая вперед, скажем, что выявленные новые документы российских дипломатических архивов подтверждают: с участием екатерининской дипломатии в «вареннском эпизоде» дело обстоит совсем не просто.
Впрочем, обо всем по порядку.
«Маркиз Лафайет оказал содействие на счет отъезда короля»
Об отъезде Людовика XVI из Парижа Екатерина I I узнала в воскресенье, 29 июня (11 июля н. ст.), из донесения своего представителя в Берлине М. М. Алопеуса. В «Дневнике» кабинет-секретаря А. В. Храповицкого за этот день говорится: «Ее Величество сказывать изволила, по уведомлению Алопеуса из Берлина, что король Французский в препровождении 8 т. дворян, с королевою и всей фамилией, 9/20 июня выехал из Парижа и достиг Mont Denis; должно быть Montmedy. О сем посланы письма к принцу Нассау и Senac de Melhan»[360].
Сенак де Мельян, эмигрант, литератор, жил в России с мая 1791 г. по приглашению Екатерины, предполагавшей поручить ему написание истории России в XVIII веке[361]. На записке императрицы, адресованной ему, стоит точное время отправки – девять часов утра. В пространном ответе, отправленном в два часа пополудни, С. де Мельян, автор странного сочинения, в котором он сравнил Екатерину с… собором Св. Петра, увидел высший промысел в том, что это известие поступило в Петербург в Петров день[362].
Вторая записка Екатерины – принцу Нассау-Зигену – гораздо интереснее. Вот ее текст: «Принц, 9(20) июня король Людовик XVI, королева, дофин, брат и невестка короля выехали из Парижа и благополучно прибыли, брат и невестка короля в Монс, а король в Монмеди, сопровождаемый 8 т. французских дворян. Брат короля сообщил эту радостную весть из Монса г. графу д'Артуа, который из Кобленца едет в Монмеди, чтобы присоединиться к королю, своему брату. Должно думать, что маркиз де Лафайет оказал содействие насчет отъезда короля. Граф д'Артуа сообщил об этом из Монса некоему Роллю, который состоит агентом его в Берлине: от него-то и получено это сведение»[363].
Упоминание о Лафайете отсутствует в донесении М. М. Алопеуса от 18(29) июня, текст которого известен и давно опубликован[364]. Отсутствуют такие упоминания, насколько нам известно (во всяком случае, со ссылкой на Артуа), и в обширной мемуарной литературе, где вопрос о реакции в кругах французской монархической эмиграции на задержание Людовика XVI в Варенне рассматривается весьма подробно. Вывод прост: похоже, что у Екатерины имелись собственные источники информации о событиях во Франции, но по каким-то причинам она их не раскрывала. С большой степенью вероятности можно предположить, что какие-то сведения о подготовке побега мог привезти находившийся в Петербурге в начале июня виконт Сомбрейль,
