в ходе которых был окончательно урегулирован европейский кризис 1790–1791 гг. Тем не менее Екатерина могла быть заинтересована в использовании французских офицеров, скажем, в Крыму, как это и произошло впоследствии с частью французских эмигрантов. Тем более что в своем ответе Гримму она просила, чтобы в число сопровождавших Буйе офицеров были отобраны инженеры, имевшие опыт практической работы.
Более существенен этот эпизод для оценки психологического состояния Буйе. В апреле 1790 г. он уже подавал просьбу об отставке. Король, однако, просил Буйе остаться. Затем, в конце 1790 г., Буйе попытался добиться повышения по службе (до подполковника) для старшего сына Луи и зятя. Молодые люди были повышены, но в начале апреля 1791 г. Буйе не смог перевести их в те части, в которые хотел, и вновь поставил вопрос об отставке, в которой ему вновь было отказано[418].
Однако не личные обиды делали положение генерала весной 1791 г. «невыносимым», как признавался он впоследствии в своих «Мемуарах». Буйе, убежденного роялиста, терзали сомнения. Еще в начале февраля Лафайет, приходившийся ему дальним родственником, предупреждал в письме: «Честные люди, как мы с Вами, должны идти прямым путем»[419]. Если учесть, что в том же письме командующий Национальной гвардией упоминал о планах Мирабо об отъезде короля из Парижа, то его предупреждение должно было произвести впечатление на Буйе.
Отношение Буйе к Лафайету было сложным. С одной стороны, его беспокоила «ревность», которую Лафайет якобы испытывал к своему старшему товарищу по американской войне (генерал утверждал, что даже король – или королева? – предупреждали его об этом). С другой: «Если бы удалось объединить людей с такими принципами и характерами, как у Лафайета, Мирабо и у меня, то, может быть, еще оставалась надежда спасти нацию», – вспоминал Буйе задним числом в 1797 г.
Но в апреле 1791 г. Мирабо уже не было в живых, Лафайет после инцидента с неудачным отъездом короля в Сен-Клу грозил отставкой, которая, впрочем, не была принята. В это время в Меце у Буйе объявился герцог Бирон, фигура из ближайшего окружения Филиппа Эгалите. Бирон каялся в прошлых заблуждениях и носился с идеей спасения короля от парижской черни. Похоже, что ставшему на путь исправления орлеанисту удалось склонить на свою сторону генерала Геймана, который, как считал Буйе, даже обсуждал вопрос о побеге с Марией-Антуанеттой, но из этого ничего не получилось, поскольку ни она, ни Буйе не имели ни малейших оснований доверять Бирону[420].
Главное, однако, заключалось в другом. «То, что было выполнимо в феврале, сделалось невозможным в июне»[421]: «я уже не располагал средствами, достаточными для того, чтобы помочь королю»[422]. 18 апреля Луи Буйе писал от имени отца Ферзену: «Войска могут восстать; положение генерала становится день ото дня все затруднительнее и ужаснее. Он горячо желает, чтобы в первые дни мая корпус из 10 или 12 тысяч австрийцев выдвинулся на Люксембург»[423]. О смятенном состоянии духа генерала говорит и то, что именно в это время, как проинформировал барона Таубе Аксель Ферзен, «маркиз де Буйе предложил королю Франции уступить Великобритании некоторые владения в Индии или даже все, оставив за собой только право вести с ними торговлю. Однако король с негодованием отказался принести такую жертву»[424].
В этих обстоятельствах Буйе решает (в конце апреля – начале мая) поступить на русскую военную службу. «Предложить свои услуги императрице я послал молодого Сомбрейля (сына знаменитого коменданта Дома инвалидов, отказавшегося в июльские дни 1789 г. выдать оружие восставшему народу. – П. С.). Я решил не возвращаться в свое отечество, оставив позади смуты и анархию, невольным свидетелем которых я был на протяжении более двух лет. В возможность положить конец беспорядкам (собственными усилиями. – П. С.) я больше не верил. Я был убежден, что, даже если бы иностранные армии вернули свободу королю и восстановили его власть, завладев при этом частью нашей территории (ужасно, но в то время я это допускал), все равно остались бы непреодолимые препятствия для восстановления общественного порядка. Основные из них: настроения, преобладавшие в народе и солдатской среде, влияние партий, существенное на всей территории Франции, слабость роялистов внутри страны, экстравагантность эмигрантов и сложность подкрепления короля с целью укрепления его власти»[425].
Признания Буйе кажутся нам вполне искренними. Более того, схожие настроения владели, по-видимому, большинством других героев Варенна. И тем не менее было бы, наверное, неправильно сбрасывать со счетов версию, высказанную П. и П. Жиро де Курсак. Они считают, что, получив письмо Людовика XVI от 19 апреля 1791 г., в котором король просил у него назвать конечный пункт его маршрута и подготовить там военный лагерь, генерал испытал глубокий шок, поскольку с февраля 1791 г. был уверен, что вопрос о Монмеди был решен окончательно. Выходило, что до этого переписку с ним от имени короля вели Ферзен и Мария-Антуанетта: «Буйе внезапно понял, что его дурачили, что о Монмеди существовало два проекта отъезда, отличающиеся один от другого, даже несовместимые – проект короля и проект королевы»[426].
Как бы там ни было, генерал оказался в исключительно сложной ситуации: как профессиональный военный он не мог не понимать, что, прибыв в Монмеди, король неизбежно узнал бы о секретных переговорах королевы о выдвижении австрийских войск на границу, в которые Буйе был вовлечен и сам. Король же, как известно, был категорически против присутствия австрийских войск не только на французской земле, но и на границе.
Очень похоже, что Буйе догадывался и о других аспектах проводившейся Марией-Антуанеттой и Бретейлем от имени короля политики, которая вовсе не обязательно была авторизована самим Людовиком XVI. В силу этого, даже получив заверения в твердом намерении короля бежать из Парижа, Буйе, конечно, представлял себе сложный расклад интересов вокруг этого решения. Он понимал, что и внутри королевской семьи не было единства относительно оптимальной линии дальнейших действий. Все это побуждало генерала жить своим умом, принимать решения, полагаясь только на собственную интуицию, здравый смысл и принципы.
Ответное письмо Екатерины Гримму датировано 1–2 июня 1791 г.[427] Примечательно уже начало, в котором Екатерина пишет, что не знает, где теперь находится много путешествовавший Гримм, но, куда бы он ни ехал, она просит его «привезти с собой, когда Вы будете уезжать из Содома и Гоморры, посадив, если нужно, в карман, короля французов для того, чтобы он добрался живой и здоровый по крайней мере до границ своего королевства. Там Вы его передадите лично господину Буйе или другому благонамеренному человеку для того, чтобы он предохранил его христианнейшее Величество от всех бед, которые, как нам
