кажется, ему угрожают. И хотя мы никогда ни мгновения не беспокоились за себя, мы постоянно в течение уже около трех лет дрожим, беспокоясь о его жизни, беспокоясь за нашего великого друга Людовика XVI, за его супругу королеву и его дорогих детей, которых мы хотели бы видеть вне Парижа. Но скажите, почему их все бросили, оставив один на один со всеми несчастьями? Этого у нас не одобряют». Далее, как это нередко случалось в переписке с Гриммом, во французском тексте появляется вставка на немецком языке: «Им нужно бежать оттуда, больше нельзя терпеть того, что с ними делают. Даже Карлу I в Англии не приходилось снести такого позора».
Одна эта фраза не оставляет, на наш взгляд, сомнений в том, что уже во второй половине мая российская императрица не только располагала конкретной информацией о намерении Людовика XVI бежать из Парижа, но и одобряла подобные планы. Апрельское письмо Гримма было доставлено в Петербург «молодым Сомбрейлем», которого Гейман командировал за пределы Франции под предлогом покупки лошадей. Вряд ли стоит сомневаться, что в привезенных им двух «увесистых пакетах» содержалась информация о «большом проекте» (Екатерина, кстати, оставила Сомбрейля на русской службе, ответ был передан Буйе через младшего Бомбеля).
Впрочем, будто в расчете на будущих скептиков, императрица позволила себе еще одну обмолвку. Вдоволь потешившись над неуместной таинственностью, с которой Гримм обставил передачу пакетов, Екатерина не удержалась от реприманда: «Я думала, что найду в них как минимум составленное по всей форме приглашение от мужа или от жены (Людовика XVI и Марии-Антуанетты. – П. С.) с просьбой оказать содействие в их освобождении (une invitation en forme pour m'engager de les dégager)»[428]. Думаем, что эта фраза закрывает дискуссию о том, знала ли Екатерина о готовившемся побеге Людовика XVI из Парижа.
Продолжив письмо на следующий день, 2 июня, императрица сходу подтвердила готовность принять маркиза Буйе и «доброго кавалерийского генерала» Геймана на русскую военную службу. При этом она, однако, добавляет, что русские генералы с 1766 г. одержали больше побед, чем все французы вместе взятые, – мы их примем, но «что можно сделать для тех, кто сам не хочет себе помочь?»
Финансовые условия, предложенные Буйе: 4600 рублей жалования генерал-аншефа, на экипаж 10 тысяч, столовых денег – 6 тысяч (в год), пенсия – 2 тысячи рублей. Гейману обещан был чин генерал-майора, жалование – 2760 рублей, столовых – 3000 рублей в месяц и 2 тысячи дукатов на переезд. Буйе и Гейману было разрешено привезти с собой от 10 до 12 офицеров чином до подполковника, желательно инженеров и с опытом практической работы. На русскую службу принимались и дети Буйе.
Вместе с тем, с обычной своей способностью реалистически анализировать ситуацию, Екатерина мягко, но недвусмысленно намекает Гримму, что Буйе и Гейман могли бы поискать себе занятие во Франции. С учетом планов Гримма «поехать на берега Бурбонны» она просит его поинтересоваться по дороге, справедливы ли слухи, что дезорганизация армии вызвала контрреволюционное движение. Если так, «то я думаю, что два ваших генерала могли бы оказаться небесполезными».
Выговор получил и Гримм – за своего курьера, который посвятил в секрет своей поездки Нассау-Зигена, что, по мнению Екатерины, делать было совсем не обязательно. Кроме того: «Ваш посланец появился здесь с таким таинственным видом, что поверенный в делах Жене тут же решил, что он приехал готовить контрреволюцию. Признаюсь, я хотела бы, чтобы господин Буйе уже находился вне пределов Франции, поскольку его замысел вызывает подозрение; никогда в жизни не видела я более нескромных людей, чем вы, французы. Если вы не говорите что-то словами, то выражаете все жестами и поведением, напуская на себя таинственность, застегиваясь на все пуговицы и придавая важный вид в тех случаях, когда в этом нет совершенно никакой необходимости»[429].
Как говорится, без комментариев.
Уже после катастрофы в Варенне, 30 августа 1791 г., Екатерина писала Гримму, как бы подводя ее итоги: «Думаю, самая большая трудность в побеге короля состояла в нем самом. И это меня огорчает; королева знала своего мужа и не покинула его, она права – но вот Вам еще одна причина, которая затрудняла бегство»[430].
Имя Буйе еще не раз появлялось в переписке императрицы с Гриммом. 1 сентября 1791 г. Екатерина, узнав, что он встал под знамена Густава IV, не без обиды пишет, что, как ей кажется, голова Буйе все же «пострадала во время бегства короля». Впрочем, он может поступать в любую службу – «мне от этого ни плохо, ни хорошо»[431].
16 сентября императрица подтверждает, что получила «огромное письмо» от маркиза Буйе с двумя приложениями. В одном из них детально излагается история бегства короля, завершившегося его задержанием, – следовательно, «что б он там ни говорил, этот план был неудачным». В другом приложении помещена, как пишет Екатерина, «пропаганда, которая меня смешит»[432].
Буйе получил ответ, что сделанное ему предложение о вступлении в русскую службу «потеряло силу» и «может рассматриваться сейчас только как подтверждение того внимания, которое проявлялось императрицей к любому человеку, который хранит верность своему королю»[433].
Третий паспорт
Эпизод с генералом Буйе рельефно высвечивает исключительно сложный политический контекст, в котором Екатерине II приходилось формировать свою политику по отношению к французской монархии. С 1787 г. Россия вела две войны – с Турцией (в союзе с Австрией) и со Швецией. Верельский мир с Густавом III был подписан 3(14) августа 1790 г. С Турцией дела обстояли сложнее. Несмотря на блестящие для России итоги военных кампаний 1789–1790 гг., взятие Очакова и Измаила, турки всячески затягивали начало мирных переговоров, надеясь на помощь со стороны Тройственного союза – Англии, Пруссии и Голландии, противодействовавших российской политике в черноморских и польских делах. Апрельский кризис 1791 г., когда в Петербурге отвергли ультимативные требования Лондона и Берлина об их посредничестве в окончании турецкой войны, удалось приглушить только стойкостью Екатерины и согласованными действиями русских дипломатов в Лондоне, Берлине и Вене (И. М. Симолин также провел май – июнь 1791 г. в жарких спорах с Монмореном и дипломатическим комитетом Национального собрания). Приглушить, но не преодолеть: опасность возобновления военных действий на Балтике и на континенте сохранялась до осени 1791 г.
Особую остроту ситуации придавало то обстоятельство, что столкновение интересов европейских держав происходило в широком геополитическом диапазоне – от Константинополя до французских колоний в Вест-Индии. Прусский король Фридрих-Вильгельм II вынашивал планы аннексии имевших ключевое значение для балтийской торговли Данцига и Торна, присматривался к Курляндии. Польша, откликнувшаяся на французскую революцию принятием Конституции 3 мая 1791 г., шла навстречу второму и
