Впечатляет статья девятая: «Его Величество король Швеции обещает обеспечить вступление христианнейшего короля с того момента, когда он будет свободен, в Северный союз в качестве активной державы и официальным образом»[441].
Разумеется, речь не идет о прямых обязательствах сторон. Проект Штакельберга не был подписан. Важно другое: формулировки посла дают основания предположить, что он – а следовательно, и Екатерина – были прекрасно информированы о цели поездки шведского короля в Аахен. Более того, похоже, что в случае успеха плана побега, разработанного Ферзеном и Буйе, у России были причины претендовать на часть лавров. В противном случае трудно понять, каким образом Штакельберг собирался мотивировать планы вовлечения Людовика XVI в Северный союз, формировавшийся под российской эгидой.
О ходе дальнейших событий мы знаем по донесениям Палена, который выехал вслед за Густавом в Аахен, взяв с собой, как он сообщал в Коллегию иностранных дел, «асессора Дивова и французскую генеральную цифирь, особенно русскую» (вся корреспонденция Палена, в отличие от писем Штакельберга, написана по-русски). Штакельберг успел передать ему инструкции императрицы, датированные 20 мая. С редким для екатерининской дипломатии цинизмом в них предписывалось, играя, если потребуется, на тщеславии короля, как можно глубже вовлекать его во французские дела, создавая основу для русско-шведского союза[442].
В Аахен Пален прибыл 18(29) июня, после 17-дневного путешествия. Густав принял его на следующий день. Докладывая об обсуждении с королем французских дел, Пален писал в реляции Екатерине: «Нещастное задержание французского короля на последних двух станциях приписывается королем Шведским плохому распоряжению люксембургского коменданта (так в тексте. – П. С.) И. Г. Булье, которого войска, им выведенные для охраны особы государя своего, подали сомнение и который спасся бегством от мщения мятежников. Король Французский ехал под именем графа Ферзена, получив пашпорт от шведского министра; королева же получила пашпорт от Г. Симолина и ехала под именем полковницы Корф. Сожалительно, что королева не последовала совету Его шведского величества и не предприняла пути на Италию, оставляя короля ехать в Люксембург; но все представления, чинившиеся на сей конец, употреблены были втуне, ибо королева не могла решиться на поступление сего шага, опасного для себя последствиями»[443].
Этот на первый взгляд абсурдный текст исключительно интересен, особенно в сочетании с проектами, подготовленными Штакельбергом. Он дает возможность более предметно порассуждать на темы, о которых мы до этого лишь догадывались, – о трех (а не двух) паспортах, раздельных маршрутах побега короля и королевы в одном из вариантов выезда из Парижа. Вполне логично, что Густав III знал, как предполагалось использовать паспорт, выданный шведским послом на имя Ферзена. Но в этом случае допустимо и предположение, что и Екатерина знала о том, для кого на самом деле Симолин выдал паспорт на имя баронессы Корф. Тем более что и Штакельберг в проекте российско-шведской конвенции исходил из того, что взаимодействие двух стран в спасении королевской семьи – уже свершившийся факт, объявлять о котором или нет – зависело от российской императрицы. Ясно, на наш взгляд, и то, что речь при этом шла не о проекте высадки в Остенде – в случае его реализации взаимодействие России и Швеции становилось очевидным, не нуждаясь в отдельных объявлениях.
Обретает психологическую достоверность и избыточная и в целом не характерная для Екатерины нервозность в связи с действиями Симолина после того, как выяснилось, что королевская семья пыталась бежать по паспортам, выданным по просьбе российского посольства. С учетом того, что главной задачей императрицы являлось заключение союзного трактата с Густавом III, публичные оправдания посла должны были казаться ей поспешными: по этой логике Симолину следовало бы действовать в тесной координации со шведским послом Сталем. Понятнее выглядит и реакция Симолина, каявшегося в допущенных просчетах, как мы уже отмечали, вполсилы, вроде бы для вида. С учетом этого и ряда других обстоятельств, в том числе склонности Симолина к агентурной работе, его давнего знакомства с Элеонорой Салливан, трудно отделаться от мысли, что, способствуя выдаче паспортов, он не только знал, в чем дело, но и, похоже, имел соответствующие полномочия от императрицы.
Генерал Пален оставался в Аахене столько же, сколько и Густав, аккуратно сообщая в Петербург о планах шведского короля по подготовке интервенции во Францию. 24 июня (5 июля) генерал на обеде у Густава имел первый контакт с принцами-эмигрантами. «После обеда Мерси и граф д'Артуа подошли и изволили сказать, что уведомлены через графа Гагу (псевдоним, под которым шведский король путешествовал за границей. – П. С.) о мнении Вашего Императорского Величества относительно положения их отечества и просили меня о представлении глубочайшей благодарности Вашему Императорскому Величеству, примолвив, что сие совершенно отвечает тому величию и великодушию, которые нераздельны от великого царствования». Пален ответил, что Екатерина «согласно с изъяснениями графа Гага мыслить изволит и соболезнует несчастному положению Франции»[444].
Информируя Екатерину о полномочиях, данных Густаву III графами Прованским и Артуа, Пален не без юмора докладывал: «Сходственно с высочайшими Вашего Императорского Величества предписаниями возжигаю я ежедневно воображение короля Шведского по делам французским и могу смело сказать, что Его Величество занимается ими больше, чем сами французы»[445]. C тем же курьером генерал направил пространный мемуар об интервенции во Франции, в котором причудливым образом соединились планы Артуа о реставрации монархии соединенными силами держав бурбонского дома и эмигрантов и Густава о шведско-российской высадке в Нормандии[446].
Усердие Палена имело неожиданный эффект: в конце июня Штакельберг сообщил императрице из Стокгольма о том, что шведский король надумал «сесть на корабль и плыть в Ревель» для свидания с Екатериной[447]. Сохранилась и реакция Екатерины на эти планы Густава III: «Скажите Моркову[448], что письмо Штакельберга, где он говорит о путешествии шведского короля, заслуживает ответа. Нужно ему написать, чтобы король не подвергал свое здоровье опасности в это время года, да и, кроме того, я сама себя неважно чувствую и больна. Наша публика еще не забыла, как и я, последней войны, и поэтому я опасаюсь, как бы это не произвело неблагоприятного впечатления»[449].
8(19) октября 1791 г. русско-шведский союзный трактат, получивший – по месту подписания – название Дроттингольмского, был заключен. Россия возобновила выплату Швеции ежегодных субсидий и подтвердила готовность к взаимодействию в восстановлении монархии во Франции.
Что касается обещанных ранее войск, Екатерина, прочтя – уже после подписания трактата – мемуар короля, направленный Паленом, напишет собственноручную записку следующего содержания: «Понеже имеют надежду получить 121 000 человек разного войска (мемуар Густава: „имперских – 40 000; гишпанских – 200 00; швейцарских – 15 000; сардинских – 15 000; шведских – 16 000;
