место и сделал это как можно быстрее»[454], – писала Екатерина Гримму накануне революции. Четверной союз Австрии, Франции, Испании и России, с которым екатерининская дипломатия носилась в это время, был, в сущности, направлен на поиск дополнительных ресурсов обеспечения стабильности на континенте в рамках Версальских договоров 1756 и 1758 гг. и вестфальских гарантий малым германским государствам. Позже страховочной структурой-противовесом территориальной экспансии Пруссии виделся российской императрице Северный союз России, Швеции, Франции и Дании, спроектированный явно по образцу Семейного пакта Бурбонов.
Альтернативу эрозии и развалу системы международных отношений в Европе Екатерина видела в приведении в действие механизмов монархической солидарности. При жестком, порой циничном прагматизме поведения ее дипломатов в отношении Густава III Екатерина – единственная из европейских монархов – уже к осени 1791 г. оказала финансовое содействие принцам-эмигрантам в размере 2,5 миллиона ливров. По крайней мере трижды: весной 1792 г., летом 1793 г., после визита графа д'Артуа в Петербург, и летом 1796 г. – она была готова направить русские войска для действий в составе первой коалиции.
Если русские солдаты так и не оказались во Франции, то произошло это не по вине Екатерины. В 1792 г., накануне Рейнского похода, начавшееся уже выдвижение в Эльзас российского корпуса остановил австрийский посланник в Берлине Ролль, предпочтя финансовые субсидии союзным армиям, которые и были предоставлены. В 1793 г. планы высадки русского десанта во Франции сорвали англичане, не принявшие в Лондоне Артуа, прибывшего на берега туманного Альбиона на русском корабле и в сопровождении русского генерала Римского-Корсакова. В 1796 г., после смерти Екатерины, войска были остановлены на марше императором Павлом.
При оценке политики Екатерины не стоит забывать, с кем из потенциальных союзников ей приходилось иметь дело. Леопольд II, еще будучи великим герцогом Тосканским, не скрывал одобрительного отношения к революционным событиям во Франции, открыто говоря, что «скоро быть министром или королем во Франции будет гораздо приятнее»[455]. Фридриха-Вильгельма Прусского, «братца Ги», видевшего в кризисе французской монархии, как и в любом другом изменении обстановки в Европе, прежде всего повод для территориальных приращений, Екатерина, по крайней мере до второго раздела Польши, открыто третировала. К «братцу Гю», шведскому королю-рыцарю, готовому прийти на помощь Людовику XVI за русские деньги и в расчете на будущие французские субсидии, императрица и подавно не могла относиться серьезно. Гримм, уловивший в характере Густава III странное сочетание черт рыцаря и мещанина, сравнивал его одновременно с Дон Кихотом и Санчо Пансой. Екатерина отвечала ему 22 октября 1791 г., сразу же после подписания союзного договора со Швецией, в том же тоне: «Новый наш союзник не постыдился изъявить желание показаться у нас… Можно ли, чтобы я доверила ему войска? Он не умеет с ними обращаться»[456]. Наблюдая по необходимости за этим паноптикумом, Н. П. Румянцев писал в январе 1793 г. Екатерине: «Эта Европа как пустыня, в ней нет никого, кроме Вашего Величества».
Документы российских дипломатических архивов, в том числе конфиденциальные, не предназначавшиеся для целей пропаганды, показывают, что со времени задержания королевской семьи в Варенне, когда стало окончательно ясно, что Людовик XVI не свободен в своих действиях, Екатерина проводила последовательную, внутренне цельную линию в отношении французских дел. С октября 1791 г. ею было подготовлено не менее трех планов реставрации монархии во Франции, каждый из которых мог бы стать основой для налаживания взаимодействия ведущих европейских держав.
Первый из них был изложен в посланиях Екатерины австрийскому императору, прусскому и шведскому королям, принцам-эмигрантам, направленных в связи с принятием Людовиком XVI Конституции 14 сентября 1791 г. «Этот несчастный монарх действовал, конечно, вынужденным образом и без тени свободы, – писала Екатерина Густаву III. – Вряд ли можно предполагать, что он с легким сердцем перешел из состояния наследственного монарха, повелителя своих подданных, в ранг первого функционера и согласился таким образом на собственную деградацию, подобно Людовику Беззаботному»[457].
Это чрезвычайно важный момент. Екатерина вернула в Париж сообщение Людовика XVI о принятии им Конституции, даже не распечатав. Знаменитая фраза Le pourquoi le roi? («Что это за король?») была произнесена именно в этой связи. Однако как только выяснилось, что в Вене и в Берлине намеревались использовать клятву короля на верность Конституции для фактического пересмотра Пильницкой декларации, принятой в августе, сразу после задержания королевской семьи в Варенне и предусматривавшей совместное выступление коалиции во главе с Австрией и Пруссией в защиту французской монархии, императрица скорректировала свои оценки, найдя массу оправданий для действий Тюильри. В письме Густаву она высказала предположение, что, возможно, король и королева обдумывают план второго побега и поэтому принятие Конституции имело целью только замаскировать эти планы[458].
Главная идея, изложенная в инструкциях императрицы ее дипломатическому представителю при принцах Н. П. Румянцеву от 30 октября, – примирить Тюильри и Кобленц – стала лейтмотивом всей политики Екатерины во французских делах. Румянцеву предписывалось содействовать «поспешному примирению тех, которые составляют партию принцев, с лицами, принадлежащими к партии королевы… Я предпочитаю думать, что все они стремятся к единой цели – освобождению короля и восстановлению верховной власти»[459]. Еще более ясно выражается Екатерина в написанном в то же время письме Гримму: «Когда весь мир колеблется, остается только молиться, чтобы основные персонажи, люди, которым мы хотим и должны помочь, действовали в унисон»[460].
По мысли Екатерины, костяк силы, которой предстояло подавить революцию, должны были составить монархисты внутри Франции и эмигранты при вспомогательной военной помощи со стороны Австрии, Пруссии, Испании и Сардинии, а также Швеции и России. Однако к концу осени 1791 г. императрица уже не верила в готовность европейских монархов, за исключением Густава III, принять участие в интервенции против революционной Франции. В письме шведскому королю она предложила «работать этой зимой по консолидации монархов – императора, королей Пруссии, Испании и Сардинии, для того чтобы они выполнили свои обещания с началом весны». Второй по важности задачей Екатерина считала «попытаться понять истинные чувства и намерения короля и королевы Франции, получить от них письменное разрешение на действия в их пользу». И наконец, с учетом сложившихся обстоятельств императрица считала, что вместо демонстративной подготовки к военным действиям весной 1792 г. следовало бы в оставшееся время попытаться «усыпить бдительность Учредительного собрания, состоящего из кучеров, адвокатов и прокуроров»[461]. В этой связи Екатерина активно поддержала высказанное ранее Марией-Антуанеттой предложение о созыве общеевропейского вооруженного конгресса. По мнению российской императрицы, «на нем могла бы быть выработана единая точка зрения на революционную Францию, единые требования к ее Национальному собранию и единая мирная или военная линия поведения всех европейских держав по отношению к ней»[462].
Второй, более детальный план реставрации монархии во Франции был разработан Екатериной в самом
