«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции - Пётр Владимирович Стегний

конце декабря 1791 г., незадолго до подписания Ясского мира, завершившего вторую русско-турецкую войну ее царствования. Информируя об этом 8 января 1792 г. Н. П. Румянцева, императрица писала: «Я не пренебрегла ничем, чтобы убедить их (принцев. – П. С.) оградить его (Людовика XVI. – П. С.) от опасностей, угрожающих ему и его супруге… К этим увещаниям, сделанным со всей энергией, свойственной тому интересу, который я принимаю в этом деле, я приказала присоединить план действительных мер, подлежащих принятию и приведению в исполнение в определенное и условленное время между мной и дворами венским, берлинским, стокгольмским, мадридским, неаполитанским и туринским»[463].

Второй план, сохранившийся в АВПРИ под названием «Мнение императрицы Екатерины II касательно средств восстановления порядка во Франции»[464], был направлен на реализацию двуединой задачи – спасение королевской семьи и восстановление монархии. Для нас он интересен прежде всего тем, что содержит весь набор идей, которыми Екатерина оперировала во французских делах с декабря 1791 г. – именно к этому времени относится запись в «Дневнике» Храповицкого – до казни Людовика XVI 21 января 1793 г.

Весьма существенный момент: восстановление монархии во Франции Екатерина считала возможным при главенствующей роли принцев-эмигрантов, с опорой на внутреннюю реакцию и наемную армию из прирейнских германских княжеств (по ее подсчетам, вполне, впрочем, поверхностным, 10 тысяч солдат, содержание которых обошлось бы в полмиллиона ливров, было бы достаточно, чтобы «проложить зеленый ковер от Страсбурга до Парижа»). При этом между королем и принцами должен быть подписан примирительный акт, в силу которого принцы обязывались бы ничего не предпринимать без согласия Тюильри. По восстановлении монархии имелось в виду вернуть духовенству конфискованные у него земли, дворянству – его привилегии. На роль главного героя, главнокомандующего армией интервентов, предназначался шведский король, которого Екатерина сравнивала с его великим предком Густавом-Адольфом, чьи блестящие победы во время Тридцатилетней войны вывели Швецию в число гарантов Вестфальского мира. Австрийцам и пруссакам адресованы сентенции общего характера: «Дело французского короля есть дело всех государей», «Вся Европа заинтересована в том, чтобы Франция вновь стала великой державой».

Нетрудно убедиться, что такой подход не вписывается в трактовку откровений императрицы в беседе с Храповицким: второй план как программа практических действий по реставрации французской монархии не только не подразумевал втягивание Вены и Берлина во французские дела, но и вообще как бы отодвигал их на второй план. Впрочем, с главного места уходил и вопрос об освобождении короля. Оно оставалось важной, но не единственной целью интервенции, причем освобождения королевской семьи предполагалось добиваться как угрозой применения силы, так и путем переговоров с революционерами.

По поводу датировки третьего плана в отечественной историографии сложилось, как кажется, не совсем верное представление. К. Е. Джеджула, а вслед за ним и ряд других исследователей датируют его октябрем 1792 г., когда до Петербурга дошло известие о свержении 22 сентября монархии и провозглашении республики во Франции. Однако текст «Записки о мерах к восстановлению во Франции королевского правительства», опубликованной в 1866 г.[465], ясно показывает, что он был если и не подготовлен, то подписан после 10 августа, когда королевская семья была заключена в Тампль, но до решающего поражения армии интервентов под Вальми (20 сентября). Разница принципиальная: третий план обретает смысл только как своеобразная инструкция войскам интервентов и принцев, вступившим во Францию в июне-июле 1792 г. После Вальми, тем более оглушительного провала Рейнского похода прямолинейные идеи «лобовой» реставрации монархии во Франции выглядели уже, мягко говоря, неуместными.

По содержанию третий план повторяет, временами буквально, текст «Записки» от декабря 1791 г.[466], с той только разницей, что акценты в нем по понятным причинам перенесены с попытки примирения принцев и Тюильри на достижение национального согласия во Франции в контексте восстановления «королевского правительства» (не монархии). Впрочем, содержание «Записки» давно и хорошо известно, поэтому ограничимся только вполне очевидной, на наш взгляд, констатацией: в своих (заведомо обреченных на провал) усилиях по консолидации контрреволюционных сил российская императрица не преследовала иных целей, кроме идейной – вслед за Монтескье – поддержки монархии как единственно эффективной системы управления большим государством.

В апреле 1792 г. Екатерина трижды принималась писать ответ на письма Марии-Антуанетты от 3 декабря 1791 г. и 1 февраля 1792 г., переданные через Бомбеля и Симолина. Первый черновик ответного письма, всего в полторы страницы рукописного текста, опубликован еще в 1937 г.[467], второй вариант ответа, также неоконченный, сравнительно недавно обнаружен П. П. Черкасовым[468]. Он искренен и трогателен. Екатерина пытается подбодрить Марию-Антуанетту, рассказывает о том, как взывает к чувству долга европейских монархов, а в случае с Леопольдом II – и к родственным чувствам императора. Она заверяет королеву, что в случае, если австрийский император и прусский король перейдут наконец к активным действиям (прусские и австрийские войска уже выдвигались на Рейн в соответствии с двусторонним соглашением по французским делам от 7 февраля 1792 г.), она окажет им «все возможное содействие с учетом удаленности» России от Франции. И разумеется, традиционные призывы действовать заодно с принцами, не игнорировать тех, кто сохранил верность монархии.

Нам удалось выявить еще один, как мы полагаем, окончательный вариант ответного письма Екатерины Марии-Антуанетте, написанного в мае – июне 1792 г., накануне решительного наступления армии герцога Брауншвейгского, когда у многих во Франции и в Европе вновь появились иллюзии относительно возможности реставрации Старого порядка[469]. Оно во многом повторяет второй вариант ответа, но интересно тем, что на нем сохранились маргиналии – правка на полях рукой императрицы. Екатерина реагирует на то место в письме королевы от 1 февраля, где та говорит, что в случае вторжения во Францию иностранных войск «принцев крови нужно держать в арьергарде».

«Почему Ваше Величество хочет избавиться от большой партии, которую, по моему мнению, лучше иметь на своей стороне, чем антагонизировать, отказавшись от их услуг? – пишет она своим характерным размашистым почерком на больших, в половину листа, полях стандартного канцелярского листа. – Я говорю о принцах, Ваших двоюродных братьях, и том дворянстве, которое так предано королю (дописано на полях: и королеве. – П. С.) и его власти. Позвольте мне сказать Вам, что они – истинные защитники трона и алтаря. Мне трудно смотреть на них по-другому, поскольку я никогда не слышала от них ни слова, которое не было бы наполнено любовью, усердием, верностью и даже энтузиазмом по отношению к своему королю – и это в такое ужасное время»[470].

Это послание почти наверняка достигло адресата – в письме Бретейлю от 14 июня 1792 г. вице-канцлер И. А. Остерман сообщал, что императрица лично вручила его Бомбелю на отпускной аудиенции с просьбой передать по назначению «со всей необходимой предосторожностью»[471]. Маркиз находился в