Петербурге с конца декабря 1791 г. в качестве представителя короля и барона Бретейля, хотя в российской столице с начала сентября принцев крови уже представлял граф Валентин Эстергази, официально принятый в Петербурге одновременно с аккредитацией в Кобленце Н. П. Румянцева.
Еще в июле – августе 1791 г. Екатерина была готова поддержать предложение Густава III о признании графа Прованса регентом, хотя Бретейль публично дезавуировал полномочия на ведение переговоров с иностранными державами, которые король выдал своему брату 7 июля 1791 г. В ответ, кстати, Калонн поставил под сомнение остававшийся у барона аналогичный документ, датированный ноябрем 1790 г. Екатерина добросовестно пыталась разобраться, из-за чего, собственно, спор, хотя и понимала заведомую бесплодность этого занятия: «Черт знает, хто (так в тексте. – П. С.) у них какого мнения и для чего». Предупреждала: «Спорить из-за мест по администрации, не восстановив еще самого правительства, значит гоняться за тенью, упуская действительность… Без тесного единодушия и доверия, которые я хотела бы видеть между королевой и принцами, а также между их слугами, я, несмотря на все мое доброе желание, ничего не смогу сделать ни для той, ни для другой стороны»[472].
К маю 1792 г. терпение императрицы лопнуло: «Надо бы послать к черту таких советников, как барон Бретейль, который дает дурные советы, и Калонна – этого в буквальном смысле слова ветрогона (évente)»[473], – начертала она на мемуаре Бретейля, переданном ей Бомбелем. На этой ноте мы и хотели бы закончить свой рассказ.
Заключительные замечания
Версии бегства в Варенн и дела об ожерелье, двух самых романизированных эпизодов начального периода Французской революции, пунктиром набросанные в этой книге, – только версии. Дело могло обстоять так, а могло иначе. С уверенностью можно сказать одно: и в том и в другом случае события не могли развиваться так, как это изложено в учебниках.
Попробуем в самых общих чертах реконструировать события, относящиеся к неудачной попытке бегства королевской семьи из Парижа (свой взгляд на внутреннюю механику аферы с ожерельем мы изложили выше).
Итак, наша версия. Конспективно.
1. Бегство в Варенн – это, как и скандал с бриллиантовым ожерельем, прежде всего сложная политическая интрига, в которой столкнулись самые различные интересы: короля и его братьев, Марии-Антуанетты и Лафайета, Бретейля и Калонна, Бурбонов и Орлеанов, «конституционалистов» и «бешеных» в Учредительном собрании. В силу логики этих множественных противоборств весной – летом 1791 г. французская монархия оказалась на распутье. В июле предстояло принятие Конституции, кардинально ограничивавшей прерогативы короля. Сам Людовик XVI был готов к компромиссам. Королева, значительная часть дворянства и духовенства – нет. Наиболее непримиримую позицию заняли братья короля, причем не только находившийся за границей импульсивный Артуа, но и остававшийся в Париже Прованс, связывавший последний шанс на спасение династии с отстранением от власти слабохарактерного Людовика X VI и собственным воцарением. Подобные идеи, лежавшие еще в основе заговора Фавраса, раскрытого в конце 1789 г., обсуждались доверенными лицами Прованса с Мирабо.
2. Реализации планов внутридинастического переворота, первые наметки которых относятся еще ко второй половине 1780-х гг., препятствовала Мария-Антуанетта. После шокового для нее результата процесса по делу об ожерелье королева переходит к проведению самостоятельной, не обязательно согласованной с супругом политики, «Секрета королевы», в которой инстинкт самосохранения соединяется с взаимно противоречивыми целями спасения и французской монархии, и австро-французского союза. В роли основного исполнителя этой политики выступил бывший агент «Секрета короля», посол в Вене, а затем министр королевского двора Бретейль. Двойственность взятой им на себя миссии в значительной мере сгубила все дело.
3. Скоропостижная смерть Мирабо в начале апреля 1791 г. подвела черту под планами плавной трансформации французской монархии в конституционную в той же мере, как смерть Морепа – под усилиями рефомировать ее финансовую систему. Лафайет, лишенный гениальной беспринципности Мирабо, не подходил для роли «великого примирителя». Конфронтация между королем и радикальным крылом Учредительного собрания становилась неизбежной. В этих условиях и для монархической эмиграции во главе с Артуа и принцами крови, и для Прованса, и для Марии-Антуанетты, хотя и по разным причинам, единственным способом сохранения собственных привилегий стало предотвращение принятия королем Конституции. Отсюда – появление ко времени мантуанской подделки двух взаимоисключающих по средствам исполнения планов. Для Артуа, Калонна и негласно дирижировавшего ими Прованса внешняя интервенция приобретала приоритет, прежде всего как средство дискредитации Людовика XVI. Для королевы, напротив, становилось безальтернативным сохранение в собственных руках дела освобождения всей семьи.
4. Не будет, наверное, большой натяжкой предположить, что Лафайет, пытавшийся предотвратить дальнейшую радикализацию революции и никогда не отказывавшийся от планов примирить короля с народом, был заинтересован в том, чтобы оградить его в этот решающий момент от посторонних влияний. Побег королевы, возможно даже с детьми, но без короля, мог казаться ему меньшим злом по сравнению с возможным отказом короля по наущению «австриячки» от утверждения Конституции.
5. Успех ночного выхода королевского семейства из Тюильри в условиях, когда день и маршрут побега были известны людям Лафайета, становился возможным только при условии, что сам он не просто, подобно Пилату, умоет руки, но и прикроет глаза. «Нечаянный» проезд кареты Лафайета мимо выставленного будто напоказ фиакра Ферзена с мадам Турзель и спрятанным под ее юбкой дофином показывают, на наш взгляд, что он так и сделал. Однако присоединение к беглецам короля, вышедшего другим маршрутом, явилось для командующего Национальной гвардией, судя по всему, полной неожиданностью. Договоренность могла существовать только относительно королевы с детьми, но не самого монарха.
6. Мы полагаем, что до последнего момента, вплоть ло выхода Людовика XVI из дворца, существовало два сценария побега, причем до конца было неясно, по какому из них пойдут события. Основным, разумеется, был «план Буйе», предусматривавший бегство всего королевского семейства в Монмеди. Второй, «план-прикрытие», согласно которому по паспорту баронессы Корф должна была бежать только королева с детьми, похоже, был разработан Ферзеном и Марией-Антуанеттой для того, чтобы заручиться поддержкой Лафайета при выходе из Тюильри. Кстати, он выглядел гораздо более реальным, чем первый. Рассчитывать на то, что Людовик XVI, этот большой ребенок, сам переоденется, проскользнет мимо охраны и найдет ожидавшую его карету, можно было, только твердо веря в чудеса. Как это чудо все-таки случилось, кто вывел короля из Тюильри, вряд ли когда-нибудь станет известно. Во всяком случае, для Ферзена, человека рационального, известие о побеге короля, судя по всему, стало полной неожиданностью, о чем свидетельствуют, на наш взгляд, и его метания по городу, и прощание в Бонди с «мадам Корф». Достоверно установлено и то, что о распределении ролей «по факту» (Мария-Антуанетта – гувернантка мадам Роше) беглецы договорились только после того, как карета миновала Бонди.
7. Есть, однако, и еще
![Последний патрон [litres самиздат] - Чагин Владимир](/uploads/posts/books/427862/427862.jpg)
